В КАВАЛЕРИИ
На следующий день мы пошли в Метрополь”. Туда действительно приехал ротмистр Жемчужников Конного полка и представители других полков. Я спросил Жемчужникова о моем двоюродном брате Алеке Оболенском. Он, оказалось, был убит под Благодатным в Таврии, это тяжело было узнать. Другие родственники — Сергей Стенбок-Фермор и Андрей Стенбок — были в полку. Сергей командовал 1-м эскадроном, что меня очень удивило, потому что он был артиллерист. Про Петра Арапова Жемчужников ничего не знал, но Николай Татищев был у него во 2-м эскадроне. Почему-то он меня, будто бы из-за того, что я был 5 недель на фронте, произвел в младшего унтер-офицера. Взял Загуменного вахмистром в свой эскадрон, а Егорку тоже младшим унтер-офицером. Володю он взял в пулеметную команду. Борис Шереметев был взят кавалергардами. Болотников, как старший унтер-офицер, в 1-й эскадрон. Махров устроился в какой-то другой полк.
Всего в Конный записались 18 человек, все из Глав-Сахара. Вадбольский был очень удручен, что никто не знал о 13-И дивизии. Но ему посчастливилось, от 2-й гвардейской дивизии приехал Миша Печелау Гродненского полка и взял его к себе в полк корнетом. Миша был наш сосед и во время войны служил во 2-м лейб-гусарском Павлоградском полку.
Мы все сразу же пошли в магазины экипироваться всем, чем могли. Я даже нашел в одном магазине вензеля, что было кстати, так как я был назначен в 1-й лейб-эскадрон. Мы распростились со всеми и на следующий день выехали поездом в Носовку.
Носовка принадлежала родителям Романа Мусина-Пушкина, кавалергарда. Там был сахарный завод. Роман нам велел нагрузить в наши тачанки сахар, который очень пригодился. Снадбили нас лошадьми, английскими кавалерийскими седлами, английскими палашами и бамбуковыми пиками и английскими же плоскими касками. Из всего этого оборудования только пики и каски были хорошие. Палаши были тяжелые, слишком длинные, и наверно из какого-то скверного металла. Седла были определенно изобретены идиотами: они состояли из двух досок, соединенных спереди и сзади согнутыми дюймовыми трубами и покрытых кожей. Трубы разгибались от веса седока, и доски врезались в спину лошади. Выдали и наши прекрасные карабины.
Я попал левофланговым в первый взвод и сразу же почувствовал недружелюбие моего взводного, князя Кантакузена. Он был кадет Одесского военного корпуса, был очень строгий дисциплинер, красивый малый, всегда опрятный и великолепный взводный. Как старший унтер-офицер он пришел с полком из Крыма. Я был новобранец и сразу получил два шеврона (оказалось — из-за Загуменного, который наговорил что-то Жемчужникову).
В первый же день произошел неудобный для меня случай. Сергей Стенбок-Фермор, услышав о моем приезде, вызвал меня к себе и, выходя со мною из дома, при Кантакузене, которого он не заметил, сказал:
— Ну, Николай, Андрей будет очень рад тебя видеть, да у тебя здесь и другие друзья есть — Николай Татищев, Дерфелден и Кирилл Ширков, сейчас их еще нет, но они приедут. Ты ничего о Петре не слышал?
— Нет, ничего с Москвы.
Я только тогда заметил Кантакузена. Он ко мне подошел и сказал обиженным голосом:
— Я не удивлен, что вас произвели в унтер-офицеры, у вас тут много знакомых.
Это меня рассердило, но тут еще появился откуда-то Николай Татищев.
— Эй, Николай, поди сюда, что ты о Петре знаешь?
Я сказал, что ничего. Оказалось, они где-то разошлись, и с тех пор никто о Петре ничего не знал.
После этого Кантакузен считал меня каким-то „любимцем” офицеров, это было совершенно не верно, с того момента я ни с Сергеем, ни с Андреем, ни с Николаем никогда не говорил иначе, как по службе. Но Кантакузен ко мне придирался, как мог. Он, конечно, был всегда прав, но мне от этого было не легче.
Свободное копирование
