Февраль и март 1906 г. прошли для меня как в чаду. Пришлось расплачиваться за ораторский успех, одержанный мною в рабочем театре при объяснении манифеста. Московский комитет включил меня в число ораторов, которые должны были пропагандировать партию на митингах. А митинги происходили почти ежедневно! Ах, что это была за зима! Конечно, на все мои научные кабинетные и архивные занятия пришлось махнуть рукой. Докторская диссертация должна была терпеливо подождать очереди. Ежедневно председатель ораторской комиссии Н.М. Кишкин составлял расписание митингов и распределял по ним ораторов. Митинги устраивались во всех частях Москвы и всегда привлекали многочисленную публику из самых разнообразных слоев населения. Интерес к избирательной кампании был очень велик, и, несомненно, эта зима сильно прояснила политическое самосознание московского обывателя и расширила его горизонты. Мы разъясняли программу нашей партии, и многое там было ново для малоинтеллигентной обывательской массы; порою доклад превращался в целую лекцию по государственному или финансовому праву или по вопросам народного хозяйства. Затем после доклада происходили дебаты. Крайне правые и октябристы совсем не выступали с возражениями на наши доклады. Они предпочитали устраивать собрания в своем кругу, в присутствии лишь единомышленников, и не обнаруживали охоты публично отстаивать свои положения. Чрезвычайно редко выступали на московских митингах и эсеры, внимание которых было устремлено не на города, особенно столичные, а на деревню. И вот на нашу долю выпадало сражаться на митингах почти только с социал-демократами. Однако из среды социал-демократов лишь очень редко выступали сколько-нибудь серьезные ораторы. Помнится, пришлось мне один раз диспутировать с моим коллегой по университету Рожковым и один раз с М. Покровским. В виде же общего правила выходила либо совсем зеленая молодежь, либо профессиональные малоинтеллигентные агитаторы, всегда с зажатой в руке шпаргалкой, с заученными интонациями все одних и тех же шаблонных фраз. Помню, как-то раз возражал мне один такой горе-оратор. Он стоял на эстраде совсем рядом со мной, и, когда он начал слишком уже бесцеремонно перевирать факты, я сказал ему тихо: "Послушайте, вы же ведь врете", — он вдруг оторопевшим и умоляющим голосом зашептал: "Ради Бога, ради Бога, не прерывайте меня, у меня все в голове смешается". В громадном большинстве случаев речи этих ораторов содержали в себе грубейшую демагогию и довольно-таки надоедали публике своим однообразием. Всего интереснее бы вал о на этих митингах, когда выступал кто-нибудь из среды серой публики и начинал импровизировать. Бывало это редко, но обыкновенно вносило в дебаты неожиданные красочные подробности. Помню, как однажды после моего доклада один мелкий лавочник заявил буквально следующее: "Что вы там, профессор, ни говорите, а я, как фактический гражданин, хочу быть господином своего произвола".
Свободное копирование
