Весной 1904 г. я читал публичные лекции в Харькове, Симферополе и Керчи. Воспользовавшись этим случаем, я заехал и в Ялту, и там должен был посетить Чехова в его ауткинском домике по делам редакции "Русской мысли": Чехов заведовал тогда беллетристическим отделом этого журнала, рукописи посылались ему в Ялту, и он присылал оттуда свои отзывы. В печатных собраниях чеховских писем этих критических отзывов Чехова о присылавшихся в редакцию рассказах не находится. Как это жаль! Ведь в критических отзывах каждого писателя о чужих произведениях всего лучше вскрывается его собственное художественное мировоззрение, руководящие мотивы его собственного творчества...
Чехов принял меня в своем маленьком уютном кабинетике на ауткинской даче. Покончив с делами, мы поболтали о разных разностях, просто и непринужденно. Но эта простая и непринужденная беседа оставила во мне сильное впечатление, и мне показалось, что, наблюдая в тот вечер за всей повадкой Чехова, я схватил ключ к основному мотиву творчества этого изящного певца русских "сумерек".
Размеренно звучал низкий басок Чехова. Он говорил спокойно и неторопливо. Почти перед каждой фразой он делал небольшую паузу. Казалось, он произносил фразу после того, как она целиком сложилась у него в голове. Глаза смотрели приветливо, но серьезно и сосредоточенно. Лишь временами на его задумчивое лицо вдруг низлетала прелестная улыбка, и тогда лицо на мгновенье молодело, освещаясь задорным весельем. Словно из какой-то потаенной складки его души вдруг на минуту выглядывал очаровательный Антоша Чехонте. Но — только на мгновенье. И на утомленное лицо его вновь ложились тени, навеянные думами и тяжелым недугом.
О людях и их делах Чехов говорил благожелательно, но с оттенком снисходительной иронии. Ни во внешности, ни в речах его не было ни малейшей аффектации. В то время пошла какая-то мода на кокетство писателей необычными костюмами. Горький демонстративно щеголял мужицкой рубахой, Леонид Андреев сочинил себе совершенно особого покроя кафтанчик. Был даже писатель, — автор хороших стихов, — который носил летом на даче хитон и чуть ли не подобие тернового венца на голове. Чехов резко выделялся из круга литературных корифеев нежеланием выделяться наружно из среды интеллигентных "простых смертных". В целомудренной простоте и скромности полагал он истинное изящество. Этой же истинной художественной уравновешенностью было проникнуто и его творчество. Горький с шумом и треском идеализировал босяков, рисуя их романтическими героями. Андреев стремился ошеломить читателя изображением изысканных изломов человеческой души. Чехов чуждался всего изысканного, чрезвычайного. Он освещал лучами своего изящного таланта те будни человеческого существования, из которых слагается ткань жизненного процесса. И он находил в этих буднях элементы истинной драмы, не ошеломляющей, но сугубо страшной именно вследствие своей обыденности. Драма человеческих будней заключается, но Чехову, в бестолковой игре нелепых случайностей, и на этой-то канве жизнь вышивает зловещие узоры бесцельно гибнущих человеческих существований. Эта бестолковая игра нелепых случайностей возникает, по убеждению Чехова, от неумения людей изящно жить. Тоска по изящной жизни — лейтмотив поэзии Чехова, долгое время остававшийся спрятанным глубоко под спокойным, на первый взгляд живописанием отрывочных кусочков житейских будней, а затем прорывавшийся в творчестве Чехова наружу в неожиданных аккордах. Изящная жизнь, по которой тосковал Чехов, это — жизнь, основанная на сродстве человеческих душ, на тонком понимании людьми интимных душевных движений другого человека, на способности и потребности всех и каждого ценить нравственное достоинство ближнего, уважать его духовную свободу.
Не умеют люди так жить, и в этом основной источник жизненных зол и страданий.
Чехов не идеализировал людей и не клеймил их жгучими обличениями. Чехов жалел людей. Но ведь жалость есть любовь, только на основе снисходительного покровительства. Чехов любил людей, как гуманный врач любит своих пациентов, желая им добра, сочувствуя их страданиям, стремясь эти страдания облегчить и в то же время всегда относясь к ним немного покровительственно как к существам, нуждающимся в опеке, деликатной и осторожной, но все-таки — опеке, необходимость которой вытекает из самого их недуга.
И когда я слушал спокойные, веские речи Чехова о людской жизни, речи, приправленные ласковой шуткой, согретые сочувствием и в то же время обличающие зоркую наблюдательность, которая бесстрашно добирается до болезнетворных душевных гнойников, — когда я слушал все это, меня вдруг пронизала мысль: "Да ведь это врач ставит свой диагноз!" Я внимательно посмотрел на Чехова и, как мне показалось, понял его. Чехов был медиком по специальному образованию. Променяв медицину на литературу, он и в литературе остался врачом по приемам мысли, по основному подходу к объекту своей художественной деятельности. Врач не может быть оптимистом: слишком уже близка ему сфера ужасных человеческих страданий. Но врач не может быть и пессимистом: иначе он пришел бы к заключению, что людей нужно не лечить, а морить. Но точно так же и поэт. Быть оптимистом ему препятствует проникновенная проницательность в существо вещей, а от пессимизма его удерживает самая поэтическая его настроенность: если человек поет о тоске и отчаянии, это значит, что он уже преодолевает их. Но если оптимист поет гимны человечеству, а пессимист зовет человечество к позорному столбу, то стоящему на грани между этими двумя жизнепониманиями остается лишь жалеть человечество и лить на его душевные раны целительный бальзам своего сочувствия. Таким бальзамом и было творчество Чехова.
Таковы были думы, роившиеся в моей голове, когда я спускался от дачи Чехова к морскому берегу, где находилась моя гостиница. Больше мне уже не привелось видеться с Чеховым. На другой день я уехал из Ялты. А через несколько месяцев мне пришлось в Берлине встретить гроб с его останками, перевозимый в Россию из Баденвейлера.
Свободное копирование
