Несколько месяцев спустя К. Маркс предложил мне отправиться с ним на улицу Пикадилли, где в особом здании, известном под наименованием "Египетского дворца" Маскулин и Кук давали каждый вечер сеансы с материализацией духов, предупреждая собравшихся, что все, ими показанное, будет сплошным обманом, что они научились этим приемам у спиритов, и только потому не раскроют секрета, чтобы не потерять публики на ближайших сеансах. То, что я увидел здесь из первых рядов кресел, было несравненно более изумительно, чем все то, что обещали нам проделать и не проделали члены Лондонского Метафизического общества.
Для меня спиритизм потерял с этого времени всякий интерес, и я никогда больше не являлся ни на какие приглашения даром или за деньги присутствовать на его сеансах. Но Вл[адимир] Соловьев продолжал относиться к нему с большой любознательностью. "Что в том, — говорил он, — если к спиритизму пристроилось несколько мошенников или шалунов.
Я сам, бывая в Москве в дамских кругах при верчении столиков, забавлялся тем, что приподымал их на воздух". Возможность общения с каким-то загробным миром его не удивляла, и он искренно желал найти случай убедиться в своих мечтаниях. Иногда он сообщал мне, что ночью его мучил злой дух "Питер", пророча ему всякие несчастья.
Однажды я прервал его замечанием, что я не старая московская дева, которую можно дурачить всякими сказками. На это он ответил мне детским, почти истерическим смехом. В тот же вечер, просидев у меня до 12 часов и увидев, что я хочу спать, он ушел к себе на квартиру. Я улегся в постель, оставив дверь в гостиную открытой и, разумеется, сразу заснул. Вдруг послышался шум, я открыл глаза и увидел в кресле Соловьева в его обычном черном одеянии с высокой шляпой на голове. Это зрелище было так неожиданно, что я заорал благим матом. "А еще не верите в материализацию духов", — услышал я его голос. Дело объяснилось очень просто. Соловьев забыл ключ от своей квартиры и, не желая провести ночь на улице, постучался ко мне, его впустили, он расположился на ночь в мое кресло. Я, признаюсь, до сих пор не могу разобраться, относился ли он серьезно, или шутя к модному в то время увлечению спиритизмом.
Когда приехал Аксаков искать медиума, Соловьев познакомил меня с ним и помогал ему в его затее. Медиум нашелся в Ньюкастле. Его повезли в Петербург. Он должен был убедить в числе других Менделеева в возможности материализации духов и доказать ему, таким образом, что его товарищ по занятию химией Бутлеров не ошибается, принимая на себя защиту спиритизма. Как многим памятно, Менделеев уличил медиума в явном обмане. Однажды, уже после отъезда Аксакова, я разговорился о нем с Влад[имиром] Сергеевичем. "Аксаков, — сказал он мне, — был очень счастлив в первом браке и несчастлив во втором. Вот он и пытается свидеться снова с любимой им женой".
Другой раз, уже накануне его отъезда в Египет, я увидел Соловьева весьма озабоченным. Ему снова ночью были видения, смущал его Питер, предсказывая скорую гибель. Я слышал потом, что пророчество едва не осуществилось. Где-то в пустыне, в окрестностях пирамид, какие-то арабы приняли Соловьева с его изможденным лицом, огненными глазами и обильными черными кудрями за черта и один из них готов был наброситься на него с кинжалом в руках, но был остановлен проводником.
Слышал я позднее от друзей Соловьева, что в Неаполитанском заливе он бросал в море мелкую монету, чтобы задобрить чертей. Делал ли он это шутя, или серьезно, я до сих пор не могу решить, — сложная была это натура. В гимназии он, говорят, был в высших классах совершенным материалистом и неуважительно относился к иконам. Одно время он занимался почти исключительно естественными науками, затем круто повернул в сторону немецкой метафизики и богословия. Его отец, Сергей Михайлович Соловьев, был из духовной семьи, а мать принадлежала к княжескому роду и имела тоже красивые и задумчивые глаза, как и ее сын.
Свободное копирование
