Работа моя в архиве и в библиотеке была налажена. Я с увлечением проводил в них целые утра, обыкновенно с 10 ч., с коротким перерывом для завтрака. Библиотека, смотря по времени года, закрывалась не ранее 4—5 часов. Я успевал сделать короткую прогулку до обеда. Если кто-нибудь из моих лондонских знакомых не звал меня к себе, я вечер также проводил в чтении книг или в черновом наброске результатов моих исследований. Приглашения на обеды повторялись не часто. Англичане имеют похвальную привычку сосредоточивать их зимою около праздника Рождества, а летом [—] в период парламентской сессии, когда обыкновенно в конце мая или в начале июня открывается светский сезон, заканчивающийся в середине августа. Воскресенье они обыкновенно проводят в тесном семейном кругу и не ждут к себе гостей. Это прибавляло лишний день в неделю к моим занятиям.
Я обыкновенно проводил все время в чтении и только в послеобеденное время заглядывал к Льюису. Вечер уходил у меня на общение с немногими русскими профессорами, одновременно прибывшими в Лондон для занятий. Однажды ко мне пришел на квартиру (жил я в то время недалеко от Британского музея на улице, выходящей на площадь Россельского сквера (10, Woburn Place)), молодой профессор Московского университета Ив[ан] Ив[анович] Янжул. Он в то время был уже автором диссертации, обратившей на него внимание в среде русских экономистов. Его книга "О соляном налоге в Англии" является весьма полным и оригинальным исследованием, сделанным по источникам первых рук.
Ею заинтересовался немецкий экономист Штудниц, впоследствии профессор в Ростоке. Он был в числе моих лондонских приятелей. По его просьбе я познакомил его с книгой Янжула, написанной на недоступном для него языке. Штудниц напечатал свой этюд о русском экономисте в весьма распространенной в Германии "Аугбургской газете". Профессор Градовский, прочитав этот лестный отзыв, поделился им с читателями "Голоса", и научная известность Янжула от этого только вы и фала. Работая чуть ли не за одним столом в Британском музее и часто разделяя вместе скромный завтрак в одной из соседних таверн, мы скоро сошлись довольно близко. Янжул прибыл в Англию с молодой женой, помогавшей ему в его работах, благодаря прекрасному знанию английского языка. Оба они были весьма гостеприимны. Янжул производил приятное впечатление живостью ума, разносторонностью, обычным в москвиче благодушием и разговорчивостью. С виду, как это отметил впоследствии наш общий приятель В.И. Танеев, он походил на Прудона, по крайней мере в том изображении, какое дает ему весьма распространенный портрет, на котором Прудон сидит, опираясь на палку: та же большая голова, тот же широкий лоб, те же вдумчивые и несколько удивленные глаза. Кто знал Янжула в последние годы его жизни, когда ранняя глухота и всякого рода недуги сделали его малообщительным и критически настроенным, не может составить себе понятия о его прежней жизнерадостности.
Это не была какая-то напускная или природная смешливость, а вызываемая глубоким интересом к жизни и всем ее проявлениям готовность по часам обмениваться мыслями с приятелем: спорить, горячиться, настаивать на правильности своей точки зрения и, в конце концов, назидать своего противника. Янжул имел вкус ко всему, за исключением одних метафизических вопросов. В этом отношении он резко расходился с тем типом москвичей 40-х годов, с которым познакомила нас русская беллетристика. Он, видимо, мало принимал участия в тех кружках, о которых Тургенев, шутя, говорит: "Das schrecklichste von alien Schrecken ist ein Krougok in der Stadt Moskau" — "ужаснейший из всех ужасов — это кружок в Москве". Да и не было ему времени проводить долгие часы за чтением немецких философов и спорить по целым вечерам о том, кто прав — Шеллинг или Гегель Человек не богатый, принужденный давать уроки, чтобы содержать себя во время прохождения университетского курса и ездить на летние кондиции, он рано стал пополнять свой доход газетными статьями.
Когда редакция "Русских Ведомостей" перешла в руки Скворцова, сумевшего расширить этот орган и сделать его постепенно университетской газетой, Янжул стал сотрудничать в ней под псевдонимом Юренева, получая не более 3-х копеек за строчку. Это сотрудничество заставило его рано заинтересоваться вопросами политики и одновременно набить руку, приобрести живой и легкий слог.
Он изумлялся моим равнодушием к тому, что происходило вне сферы научных интересов. Проведши молодость в провинции, в которой, взамен газет, выходили Губернские ведомости, и прожив за границей около 4-х лет, я так мало был посвящен в различие направлений нашей столичной печати, что, заинтересовавшись конгрессом "Тред-Юнионс" (английских рабочих синдикатов), я вздумал послать отчет о нем в новую в то время газету, благо она носила заманчивое название "Гражданина". Князь Мещерский через своего корреспондента в Лондоне вернул мне статью обратно, говоря, что она не вполне отвечает направлению его органа, а посредник, призаняв у меня денег, — разумеется, без отдачи, — сразу отнял у меня охоту к публицистической деятельности. Узнав о моем злоключении, Янжул много смеялся и кончил тем, что пожурил меня за равнодушие к отечественным судьбам. Да и было за что. В видах моего исправления, он стал давать мне получаемые им номера "Русских Ведомостей".
И я постепенно стал уделять внимание не только тому, что творилось в Париже и Лондоне, но и все более и более овладевавшей Россией реакции. Не могу сказать, чтобы это открытие усилило во мне желание вернуться на родину. Но впечатление, производимое на таком расстоянии тусклыми и недоговоренными отчетами русской либеральной печати о понятых {Так в тексте.} движениях на родине, было не настолько сильно, чтобы зародить во мне желание деятельной политической борьбы. Когда Влад[имир] Соловьев, познакомившись со мною по приезде своем в Лондон, предложил мне вместе с ним посетить Лаврова, издававшего в то время в Лондоне свой "Вперед", я отклонил это предложение, имея лишь самое смутное представление о том, чем может быть такой заграничный орган в руках бывшего полковника русской службы. С Лавровым мне пришлось случайно встретиться месяцы спустя у К. Маркса, который в это время интересовал [меня], разумеется, несравненно больше любого русского уравнителя.
Свободное копирование
