Несомненно, что одной из причин, по которым, прежде всего, юристы-догматики, а затем и юристы римского и германского права отнеслись с явной враждебностью к сравнительно-этнографическим приемам исследования, лежит в том, что ими колебались давно установившиеся понятия о том, что семья и частная собственность лежат, так сказать, в природе человека и что ими поэтому открывается правовое развитие любого народа. На этой мысли настаивала школа естественного права, ее не отрицала и историческая школа, основанная Савиньи, Эйхгорном и Роггэ, с ней мирилась и сравнительная историческая юриспруденция в лице Иеринга, Мэна, Фюстель де Куланжа. Можно судить после этого, как должны были встретить новаторов, позволявших себе утверждать, что семья и собственность не являются чем-то первобытным, а приобретенным последствием векового развития. Горячие нападки, какие посыпались на Лавелэ и тех, кто, подобно Полю Виолле, считал возможность писать о "Коллективном характере древнейших форм недвижимой собственности", вызваны были, разумеется, опасением, чтобы новое учение не было использовано, как это и случилось на самом деле, социалистами и коммунистами.
По моему экземпляру "Древнего общества" Моргана Энгельс с совета Маркса приступил к своей монографии о происхождении семьи и собственности {Фраза подчеркнута автором.}. Правда, и между сравнительными этнографами нашлись люди, как Даргун, сделавшие попытку найти частную земельную собственность у близких к первобытности дикарей. Но чем ближе мы знакомимся с их бытом на основании не одних заметок путешественников, незнакомых часто с их языком, а благодаря тем систематически произведенным анкетам, образцы которых представляют нам командированные разными учеными обществами, преследующими этнографические задачи, вполне подготовленные специалисты, тем более и более оказывается невозможным поддерживать это, опирающееся на немногие примеры положение. Разумеется, и доселе не смолкли голоса, утверждающие, что частная собственность возникает с первыми видами скотоводства и земледелия. Голландский этнограф Штайнмец, напр[имер], еще поддерживает учение Даргуна. Удивляться этому трудно, раз мы примем во внимание, что такое определенное заявление Юлия Цезаря о германцах, как то, что у них нет обособленного частного поля (sed privati ас separati agri apud eos nihil est), не мешает, напр[имер], Фюстель де Куланжу, не говоря уже об американце Россе, считать всякое учение, идущее наперекор признанию частной земельной собственности, исходным моментом в истории развития племен, поселившихся со временем в пределах Римской империи, немецкой ересью, занесенной, как он пишет, во Францию мною и нашедшей услужливое признание в лице французского юриста Родольфа Дареста.
Когда я вспоминаю тот прием, какой — не печать, а так называемые "авторитеты" — оказали моим попыткам распространить сферу сравнений исследователя ранней культуры и на те народы, которыми интересуется этнография, когда я вспоминаю, что Борис Николаевич Чичерин, как мне передавали, отзывался обо мне, как о "молодом человеке, читающем под названием государственного права об умыкании жен", когда мне приходит на ум, что в своем открытом письме ко мне, напечатанном мною же в "Критическом обозрении", он настаивал на невежественности того взгляда, будто земельная община предшествовала индивидуализации недвижимой собственности, я, на расстоянии стольких лет нахожу в себе достаточно объективности, чтобы увидеть в этом походе совершенно искренний отпор тем новшествам, какие вносили в историческое понимание ревнители сравнительной этнологии. Я не прочь думать, что и мой бывший товарищ Боголепов в роли министра народного просвещения действовал согласно со своей совестью, когда объявлял моему приятелю Стороженко, что он потому не желает вернуть меня на кафедру, что считает меня, за одно с другими, всеми уважаемыми авторитетами, за совершенного неуча. А мои книги подымали вопрос о прирожденности или неприрожденности человеку влечения к семье и частной собственности. Можно судить, какова была судьба тех, которые, пользуясь одинаково и сравнительно-историческим и сравнительно-этнографическим методом, ставили вопрос о том, не следует ли искать источника понятия о душе и загробной жизни в галлюцинациях и сновидениях и видеть прообраз жертвоприношений и одного из таинств те пиршества, какие устраивают дикари, съедающие на них тело животного, избранного ими патроном. Если подумать, что даже такой гениальный, крайне осторожный и обладающий большим тактом исследователь, как Эдуард Тейлор, автор "Первобытной культуры", не без сильного противодействия успел занять положение профессора по антропологии в Оксфордском университете, что гораздо более смелый Фразер, занимая кафедру в Кембридже, постоянно встречает нападки на свое учение о тотемизме, учение, которого надо искать еще в известной книге Робертсона Смиса "О религии семитов", то не удивительным покажется заявление, сделанное мне известным социологом Эспинасом, что Дюрк-гейм своей недавней книгой по вопросу о происхождении религий вызвал целую бурю в среде французских ученых и является в настоящую минуту наименее возможным кандидатом для занятия кресла во Французском институте. А между тем, едва ли кто не согласится с тем, что Дюркгейм по своим работам имеет право считаться одним из наиболее выдающихся и плодотворных работников в сфере науки об обществе.
Свободное копирование
