Если я поместил в отделе о научных годах, проведенных в Лондоне, перечень моих главнейших научных работ, то потому, что мысль о них впервые зародились во мне под влиянием неожиданного знакомства с английской и американской литературой по этнологии, древнейшей культуре и ранним формам общественности. Я не был наведен на этот путь моими предшествующими университетскими занятиями ни в России, ни в Берлине, ни в Париже... Немцы не вскоре заинтересовались этой новой областью знаний, для которой, как мне кажется, наиболее удачным названием было бы — генетическая социология. Бахофен, выступивший почти одновременно с Мак-Ленаном и даже раньше его со своим "Материнским правом", приобрел, пожалуй, раньше известность за границей, чем у себя на родине, в Базеле. Я имел случай убедиться в этом однажды на водах в Тараспе. Базельские знакомые представили меня г-же Бахофен, как хорошей музыкантше. Я просил ее, не в родстве ли она с знаменитым автором "Материнского права". — "Я его вдова", — последовал ответ. Я высказал искреннее сожаление в смерти человека, оставившего столь глубокий след в науке. Мои базельские знакомые объявили мне впоследствии, что они в первый раз услышали, что Бахофен, весьма уважаемый банкир, был одновременно и издателем каких-то ученых книг. Такое соединение в одном лице двух, столь различных специальностей, вероятно, вызвало бы меньшее изумление в Англии, где лучшая история Греции написана банкиром Гротом и самые оригинальные книги о средневековой сельской общине и родовом быте кельтов и англосаксов принадлежат также банкиру из небольшого городка Гитчина — Себом. Когда Пост стал издавать свои замечательные для его времени томики по этнологии, они в среде юристов скорее вызывали смущение, чем восторг. Даже много лет спустя, когда одновременно с моими чтениями в Стокгольме, Колер в Берлине приступил к своему курсу по этнографической юриспруденции, он был освистан своей аудиторией. В Париже Флак едва ли не первый выступил с кафедры сравнительной истории права в Коллеж де Франс с лекциями по сравнительной этнологии. Научившись русскому языку, он прочел и мои книги. Но к теории так называемого материнства он отнесся с решительным отрицанием, и все его преподавание было направлено к доказательству того, что новое учение англо-американской школы не в силах поколебать давно установившейся схемы семьи, рода, племени и государства, по крайней мере, у арийских народов. В 1900 г. на съезде сравнительных историков права, составившем отдельную секцию Международного исторического конгресса, известный египтолог Ревилью, избранный председателем секции, покинул зал заседания после того, как проф. Жерар, ссылаясь на мои "Современные обычаи и древний закон" {Ковалевский М.М. Современный обычай и древний закон... М., 1886. Т. 1-2.}, стал доказывать ему, что сходство в нормах права у двух разных народов не вызывается исключительно заимствованием, а может быть последствием прохождения ими на расстоянии веков одинаковых стадий развития. Ревилью утверждал не более не менее, как следующее весьма спорное положение, будто римские законы 12-ти таблиц заимствованы из свода египетского фараона Амазиса II. По-видимому, новизна такой мысли предполагала в нем некую терпимость к теме, кто ищет новых путей для выяснения причин сходства и различия между учреждениями разноплеменных и нередко разновременных народов. Но Ревилью закричал, что ему хорошо известно то направление, которое ищет у "petit nègre", т.е. у негритян, источника правовых норм исторических народов, и негодуя ушел из зала. Ни о каких негритянах и ни о каком-либо заимствовании в заявлениях Жерара не было и речи. Ревилью в карикатурной форме спешил высказаться против сравнительного этнографического метода в юриспруденции, который ставит себе более серьезные задачи, чем отмечать действительные или, в большинстве случаев, мнимые переносы юридических норм из одной стороны в другую.
Свободное копирование
