На лекциях Альфреда Мори, — одного из разностороннейших историков, каких в то время можно было встретить во Франции, я познакомился в сжатом, но крайне систематическом очерке с историей французской администрации в дореволюционный период.
Мне захотелось больших подробностей, непосредственного знакомства с источниками. И по совету одного молодого профессора, встреченного мною в аудитории, я пошел за этим в Школу хартий. Она помещалась в то время при центральном архиве. Ее профессора, в числе которых был не один известный всему миру специалист по палеонтологии и средневековому быту, имели в виду подготовить молодых людей, посещавших их лекции, к званию архивистов и библиотекарей. Служа сами или, по крайней мере, часть из них — в Центральном архиве, они приносили с собою в аудиторию самые грамоты, заставляли слушателей читать и разбирать их, тут же давали свои объяснения, и лекция часто затягивалась далеко за час. Работать по источникам не научили меня ни в Харькове, ни в Вене, ни в Берлине, ни в высших школах Парижа. Научил меня этому впервые проф[ессор] Бутарик, читавший нам историю французских учреждений в средние века, как научил теперь Поль Виолле, читающий в той же школе и пользующийся широкой известностью благодаря своему трехтомному труду: "История французских учреждений", а специалистам еще более знакомый тем, что с редкой проницательностью он сумел, путем внутренней критики текста "Установления Св[ятого] Людовика" (Людовика IX), открыть два источника, на основании которых они возникли. Одним из них был уже обнародованный в то время древнейший сборник обычного права Нормандии, а другим — еще не открытый сборник обычного права Анжу. Последний вскоре был разыскан и подтвердил, таким образом, догадку пытливого исследователя. Упоминаю об этом, с целью показать, какая научная работа велась и доселе ведется в этой Школе хартий, открытой для всех, и которой, сколько мне известно, мало пользуются молодые ученые из России, подготовляющиеся к профессорскому званию.
Годы спустя, уже в бытность мою преподавателем в Москве, Нил Попов, затевавший в то время открытие при архиве министерства юстиции школы палеографии и древностей, через мое посредство обратился к тогдашнему директору Школы хартий в Париже, известному знатоку провансальского языка, как и всех вообще романских, Артуру Мейеру, с просьбой прислать данные о внутреннем устройстве этой школы. Русское правительство одно время задумало сделать нечто подобное в Москве. Но из всего этого предприятия ничего не вышло. Имеется, правда, в Петербурге Археологический институт, но в Петербурге, который сам возник в начале XVIII века, нет, разумеется, в архивах ни одной рукописи, восходящей к более отдаленной эпохе, а, следовательно, о той непосредственной работе над источниками средневековья, какая происходит в Париже, не может быть и речи. Бутарик, например, желая на своих лекциях объяснить нам, чем были так называемые lettres de cachet, или приказы о личном задержании, приносил с собою пачку их из разных эпох и по возможности разного типа. Он вызывал из среды двух десятков лиц, окружавших его кафедру, тех, которые слыли у нас — и с полным основанием — лучшими палеографами и приглашал их прочесть принесенный им материал. Ими весьма часто бывали Roiy и Havet. Один в настоящее время занимает его кафедру, другой служит в рукописном отделении Национальной библиотеки в Париже. Когда материал был прочитан, Бутарик спрашивал тех же лиц, какое впечатление получается от него. Каждый сообщал свою точку зрения. Лектор подвергал выслушанное критике, соглашался с известным мнением, оспаривал другое, сообщал новые дополнительные данные и в заключение делал общий обзор всему вопросу.
Свободное копирование
