Годы заграничного ученичества и странствий - 30

Я записался на лекции двух профессоров — Бутми[1] и Поля Жане[2]. Первый читал нам очерки по конституционному праву. Они вышли впоследствии в печати, касаются Англии, Франции и Соединенных Штатов и свидетельствуют о том, что уже в это время Бутми, завоевавший себе ранее известность в совершенно другой области, истории искусства, был тем глубоким народным психологом, каким он выступает в своих позднейших трудах, хорошо известной "Психологии английского и психологии американского народа". Что касается до Жане, то он читал нам продолжение своих двух томов по "Истории политики в ее отношениях к нравственности". Это сочинение, как известно, доведено до начала XIX века. Лектор посвящал свой курс истории политических учений в первой половине XIX столетия, излагал нам системы Жозефа де Мэстра[3] и Бональда[4], учение С[ен]-Симона и с[ен]-симонистов, Фурье и его последователей и доводил свои чтения до 48 года.

Так как одновременно я слушал в Коллеже де Франс Франка, говорившего нам о Гоббсе[5], Спинозе[6] и Локке[7], и Лабуле, посвятившего целый курс Монтескье[8], то я вправе был надеяться на выполнение, по крайней мере, части рекомендованной мне программы по так называемой истории политических учений.

Каждый лектор вносил в свои чтения характерные особенности. Франк[9] являлся пережитком тех профессоров-ораторов, которые в середине столетия очаровывали свою аудиторию удачным выбором полнозвучных фраз и красотою образов. Кто читал серию его томов о реформаторах и публицистах средних веков по XVIII столетие, тот, разумеется, не упрекнет его в бессодержательности и недостаточном знакомстве с предметом. Но он в то же время вынесет впечатление, что с таким трудом читаемые в подлиннике писатели, как Спиноза, отличаются общедоступностью своих систем благодаря увлекательности его изложения.

Для Лабуле курс служил только ширмой, за которой автор "Парижа в Америке" в остроумной и иногда резкой форме критиковал различные политические направления, находившие в то время выражение себе в дебатах Французской камеры[10]. Это было в 1874 г. Палаты заседали в Версале. На очередь поставлены были вопросы о монархии и республике. Лабуле принимал ближайшее участие в подготовке тех основных законов 1875 г., которые только потому слывут в просторечии Валлоновской конституцией, что сенатору и историку Валлону[11] пришлось приложить руку к последней. Я много в жизни слышал хороших лекторов, но такого рассказчика, каким был Лабуле, я другого не знаю. Он поистине был больше causeer'ом {Собеседником (франц.).}, чем профессором. Он беседовал с кафедры с какими-то невидимыми противниками, старался убедить их в ошибочности проводимой точки зрения, повышал и понижал голос и нередко обрывал свою речь на междометии. В качестве его, как рассказчика, я имел вскоре случай убедиться. Биограф Монтескье Виан[12], постоянно посещавший лекции Лабуле, предложил представить меня ему. Лабуле был в это время директором Коллеж де Франс. Когда мы прибыли в назначенный день, он не успел еще вернуться из Версаля. Нам пришлось ждать его некоторое время. Сконфуженный этой невольной неаккуратностью, Лабуле постарался очаровать нас. В течение более часа он говорил, редко прерываемый нашими вставками, с умом и блеском, какие мне редко приходилось встречать в беседах не менее его выдающихся ученых и политических деятелей. Я узнал впоследствии от Виана, что произвел на Лабуле настолько хорошее впечатление, что он порекомендовал биографу Монтескье привлечь меня к сотрудничеству при переработке его сочинения для 2-го издания. Я должен был написать главу о предшественниках Монтескье и, не восходя так далеко, как это сделал Виан, поднявшийся до времен древней Индии, указать на то, в какой мере мысль Монтескье развилась под влиянием чтения таких писателей, как Боден или Локк. Я дал мое согласие. Но последовавшая вскоре кончина Виана помешала осуществлению нашего сотрудничества.