В [18]72 г. в Берлине еще не было Трейчке, но в позднейшие годы, проезжая через столицу Германии и заглядывая в ее университеты, я побывал и на лекциях этого популярнейшего профессора. Трейчке был глух и, как часто бывает с глухими людьми, не говорил, а кричал. Это не мешало ему привлекать обширную аудиторию, которую пленяли его патриотические выходки против действительных или мнимых врагов германского единства. Ни на каких лекциях не выступала в большей степени встревоженная психология немцев и, в частности, пруссаков, как на лекциях профессоров-историков. Эту психологию можно поставить в параллель с тою, которая проявляется в публичных выступлениях немецких профессоров в наши дни. По примеру Фихте, они обращаются со своими речами к немецкому народу, печатают подробные отчеты о них в газетах, собирают о них сборники и пользуются каждым случаем, чтобы преломить копья с французскими, английскими и бельгийскими обличителями "варварства" немецкого народа.
В одной, недавно появившейся статье Эрнста Траумана в сборнике, озаглавленном "Старая Германия", и представляющем собою декабрьский номер "Южно-Немецкого ежемесячника", проводится параллель между тем отношением, в какое становились в Германии французские писатели в годы, следовавшие за франко-прусской войною, и тем, какое занимают по отношению к ней писатели из лагеря тройственного соглашения в переживаемую нами войну. Тогда Эрнест Ренан, полемизируя с Давидом Штраусом по вопросу о том, кому должен принадлежать Эльзас, в своем обмене мыслей не считал возможным отступать от правил вежливости. Несмотря на ряд "галльских софизмов", какими испещрено было письменное обращение Ренана и которое, подчеркнул в своем ответе глубокомысленный и склонный к борьбе "шваб", Ренан высказывал свое удивление к немецкому народу, признавался в том, что он много ему обязан, писал, что, знакомясь с Гете и Гердером, он еще молодым семинаристом считал себя входящим в "великий храм". "Этот католик и француз, — пишет Трауман, — признавал за Германией великую и историческую роль и считал ее реформацию величайшей революцией нового времени. А что мы видим ныне. Сравните только с поведением Ренана то, что позволяют себе Бергсон и Буши. Я не говорю уже о бреде Ришепена, Ролланда и им подобных.
В какую бездну бесхарактерности должен был впасть философ, который еще в нынешнем году одинаково в Берлине и Вене открыто признавал себя принадлежащим к одному миру идей с немецкими метафизиками и который теперь клеймит нас прозвищем варваров. Подумаешь, что эта война не только вырвала всякую любовь и верность из мира, как сорную траву, но и отняла у людей память и чувство благодарности. Безумие овладело умами. То, что Верхарн или Метерлинк еще несколько лет назад, назвавший Германию в речи, произнесенной им в Берлине, "нравственной совестью мира", говорят о ней в настоящее время, это не суждение, а какие-то нерасчлененные крики ярости и сумасшествия. А что сказать об "экспекторациях" извращенного д'Аннунцио и ему подобных, как не назвавши их доказательствами беспомощной страсти и подозрительного ослепления..." (стр. 332, 333).
Автор приведенного отрывка, по-видимому, забывает, как одновременно немцы отзываются о своих врагах.
Не говорю уже о русских, которых они хотели бы оставить за границами цивилизованного света, но и об англичанах, уподобляемых ими морским разбойникам, сознательно ведущим свою войну, чтобы погубить немецкую торговлю. Обвинения, которыми они осыпают англичан, касаются всего их прошлого. Англия никогда не руководствовалась великодушными мотивами. Она всегда преследовала одни материальные выгоды своей плутократии и т.д., и т.д., в том же роде. Один из немецких ученых, в патриотическом азарте не потерявший смысла истории, счел даже нужным дать отповедь этим пристрастным обличителям. В статье, напечатанной им в рождественском номере в "Neue Freie Press", Луйо Брентано пишет: "Несомненно, что весь английский народ должен держать ответ за то, что дозволил своим правителям вести пагубную политику, как для всего света, так и для него самого. Но из этого не следует, чтобы мы могли хотя бы на минуту забывать, что не весь английский народ повинен в этом притворстве и насилии. Я считаю почти преступным и близким к безумию поведение тех известных писателей, которые проповедуют ненависть к Англии и для обоснования этой ненависти ссылаются на утилитарную философию англичан со времен Бэкона и до наших дней. Говорить, что в противоположении немецкого идеализма английскому утилитаризму коренится вполне справедливая ненависть наша к Англии, свидетельствует только о пустой фразеологии, невежестве и беспримерном легкомыслии.
Свободное копирование
