В год, предшествовавший франко-прусской войне, я не удовольствовался посещением одной чешской столицы, но предпринял путешествие по всей Богемии, побывал в Пильзене, прошел пешком из Карлштадта в Бераун, наконец, на целые недели поселился в Праге.
Здесь мне пришлось встретиться с двумя русскими профессорами — Малышевым и Кочубинским, которые и ввели меня в чешскую среду. Малышев одно время был дипломатом, а затем занялся изучением истории южных славян и, в частности, долматинцев. Он занимал кафедру в Варшавском университете и приехал для научных работ в Прагу. Кочубинский был славистом и занимал кафедру в Одессе.
Из двух мне всего более по вкусу пришелся 1-й. Это был человек светского обхождения, довольно независимый в своих взглядах, не тянувший, подобно Кочубин-скому, к редакции "Московских ведомостей" и не проникнутый, подобно тому же Кочубинскому, мыслью, что вне России и православия для чехов нет спасения. Палатского и Ригера в это время не было в Праге. Из глав старочехов один Браунер, как городской голова, не мог отлучиться на лето и жил на даче в окрестностях города. Я очень любезно был принят им и остался у него обедать. Жена его, родом немка, не в состоянии была овладеть своими чувствами и сказала мне с горечью, что рознь немцев и чехов так велика, что ей невозможно было пригласить за одну с нами трапезу 2-х своих братьев, служивших в австрийской армии. Знакомство с Патера, со временем сделавшимся директором Чешского музея и жившим в дружеском согласии с многими выдающимися деятелями и журналистами, ввело меня в круг старочешской партии. В ней можно было встретить людей, так сильно русофильствующих, что они, как напр[имер], если не ошибаюсь, Панкас, корреспондент "Московских ведомостей", в интересах славянского единства сочли нужным даже перейти в лоно православной церкви.
Старочехи дружили и с крупными собственниками Богемии, как, напр[имер], с гр. Туном. Земельная аристократия чешской части Богемии была проникнута национальным пристрастием и поддерживала движение, созданное Палатским и Ригером. Палатский в это время был предметом всеобщего культа. Его "История чешского народа" была своего рода откровением. Она напомнила современникам о величии и славе, окружившей собою корону св. Венцеслава, о жестоких утратах, понесенных чешским народом со времен Белогорского сражения и о необходимости восстановить подавленную немцами чешскую самобытность под кровом Габсбургского дома.
Палатский был, как известно, душою созванного в 1848 г. в Праге Славянского съезда и автором проекта конституционного устройства Австрии на началах национальной автономии. Богемия, Силезия и Моравия должны были составить, по его проекту, триединое королевство. Ведь входили же они когда-то в состав короны св. Венцеслава.
Ригер, женатый на дочери Палатского, примыкал к нему всецело. Но было бы большой ошибкой, несмотря на их симпатии, высказываемые обоими по отношению к России, как самому могущественному славянскому государству, считать вожаков старочехов русофилами и панславистами. Ригер весьма определенно высказался в обратном смысле на Славянском съезде в Москве и протестовал не хуже Крамаржа в наши дни против подавления в России польской национальности. Оба также мало стремились к отпадению от Австрии, как и уцелевшие эпигоны старочехов, с которыми мне не далее, как в прошлом году пришлось разговаривать в Карлсбаде. Один из них, профессор истории в Чешском университете, недоумевал, как может Крамарж высказываться против присоединения Боснии и Герцоговины. Ведь интересы реальной политики для славян Австрии лежат, прежде всего, в приумножении их числа. Чем больше будет последнее, тем легче будет и чехам добиться признания своей автономии под кровом Габсбургского дома и равноправия своего языка с немецким. Старочешское движение озабочено было, прежде всего, развитием в народе самосознания, столько же чешского, сколько и славянского. И в этом отношении деятельность Палатского и Ригера была вполне успешной. Я поражен был во время моих странствий по Чехии, как жутко относится население к малейшему национальному успеху.
При мне в Пильзене в число директоров знаменитой пивоваренной компании избран был чех на место немца. И это подало повод к ликованиям и к устройству подобия банкета, на который был приглашен и я, разумеется, банкета с националистическими речами и тостами в честь чешского народа.
Во время моей прогулки пешком из Карлштадта в Бераун мне пришлось с моим проводником сделать полуденный привал у опушки леса, где собрались и работавшие в поле крестьяне. Узнав, что я русский, они приветствовали во мне брата-славянина и пригласили распить с ними бутылку пива. В Праге в то время, когда я посетил ее в конце лета 1870 г., только и было речи, что о расширении Чешского музея, о постройке Чешской оперы, об увеличивающемся спросе на чешские газеты и на передававшую на немецком языке их точку зрения газету "Politik".
Свободное копирование
