9 сентября. Ленинград. «Дорогой М. М.! Я был настолько занят, что не мог собраться поблагодарить Вас за "Еврея" Фейхтвангера. Впрочем, я ожидал большего. Длинно и скучно. Если я соберусь приехать на конкурс, напишу заранее. Моя жизнь здесь постепенно налаживается. Работаю много и с настроением. Не думайте, что этот подъем обусловлен конкурсом. Отнюдь нет. "Чемпион в музыке" — нет, очевидно, это не по мне. В сущности, если вдуматься, в этих конкурсах есть что-то унизительное для музыканта, и мне не хотелось бы ехать "состязаться". Юрий Бубликов».
В 1930 году Сергей Коншин привез мне в Алабино ученика консерватории Жоржа Бубликова. Был он юн, высок ростом, красив, даже эффектен, и отлично играл на рояле. Мальчик прижился и стал сам наезжать в Алабино. В Москве он жил один, и жил плохо. Об отце долго ничего не говорил, пока не приобрелось доверие. Он оказался арестованным и в лагерях. Жорж очень скрывал это несчастье своей семьи, и везде в анкетах показывал отца умершим. Иначе и поступать было нельзя. Время требовало осторожности, выдержки и благоразумия, и ни для чего другого, а только для того, чтобы получить высшее образование или, в данном случае, музыкальное образование. Вечером, в день моего ареста в Алабине, Жорж приехал туда. Я много позже узнал об этом. И этот его визит в «страшный» дом в «страшный» день, заставивший его так много пережить, сделал его своим в нашей семье.
В Медвежьей Горе я познакомился с отцом Жоржа, в прошлом — наш поверенный в Персии по торговым делам. Он имел 10 лет по одному из пунктов пресловутой 58-й статьи. Умный, деловой, спокойный человек. Мы сошлись и сами по себе, и на сыне. Летом 1934 года и Жорж приехал на М. Гору, концертировал, был неизменно умен, талантлив и приятен. После моего отъезда из М. Горы отец Жоржа был направлен куда-то вглубь, подальше, и там очень быстро погиб от диабета. Жоржа эта смерть еще больше привязала ко мне. Казалось, наша дружба с отцом обязывала его ютиться около меня.
Так дожили мы до весны 1941 года, когда Жорж окончил Высшую школу мастерства при Московской консерватории, блестяще играл на выпускном концерте и весело, молодо и самонадеянно собирался шагать в жизни дальше. Война. Призыв в армию и смешные, полные грации шутки Жоржа о том, как он будет «пах, пах», а они «будут падать». А военного в Жорже не было ничего. И все мы, его друзья и профессор Игумнов, называвший его «бывший Жорж, а ныне Юрий», очень скорбели о нем. Но время шло, о Жорже доходили хорошие, бодрые вести. Он оказался неплохим связистом.
Весной 1944 года сидел я в ложе Большого зала консерватории. Дирижер Орлов изящно и весело вел вальсы Штрауса. Вошел Сережа Симонов и прошептал мне: «Убит Жорж». По телу поползли мурашки, онемела кожа на голове, а потом тут же обильно полились слезы. Мы вышли.
К живому человеку нужно быть внимательным, к умершему — справедливым. К Жоржу я часто был невнимателен, но к умершему хочу быть справедливым. Погиб чудесный музыкант, погиб настоящий человек по уму и таланту. И как я рад, что сохранились листочки его писем, и каким несчастным мне представляется человечество, убивающее таких своих сыновей. На что же оно может рассчитывать, и какая судьба его ждет?
Свободное копирование
