16 августа. Загорск. Кладбище. Жаркий ясный день, освежающий ветерок. Желтеющие нивы. Последняя работа на полях. Неспешная походка проходящих. Невдалеке копают могилу «повесившемуся». Это третий за месяц.
Тишина, птиц не слышно боле…
Четыре месяца назад я видел Володю последний раз. «Следы человеческой жизни глохнут очень скоро», — как хорошо и верно сказал это Тургенев, и как это со страшной очевидностью чувствуется у свежей еще могилы. Все кончено, ничего не осталось, ничего.
Вечереет. Чудесно заканчивается чудесный день. Тепло, ясно, красочно. Молчаливо и торопливо опустили в могилу гроб. Четыре-пять человек. Посыпались глыбы земли, сначала гулко, потом все глуше. Никто не поплакал.
Никто не поплакал горько и больно, когда опускали Володю в могилу — молча, оглушенно, и так же вечерело. Гроб закрыли в церкви. Там были произнесены и последние слова. А затем молчание всю дорогу и потом. Володя во многом опережал меня — в покупке книг, чем-либо замечательных, в манере повязывать галстук, часто в улавливании новых течений жизни, в тюремном стаже и ссылке, и наконец опередил и в смерти. А я грозил ему «христианским погребением и венчиком на лбу». Я и положил его ему. К нему все шло. Пошел и венчик. Он и глядел в нем царевичем.
Свободное копирование
