И кроме всего: мои воскресенья, владимировские понедельники, вторник Бальмонта и вторник «Кружка», среда Брюсова, приемы у «грифов», приемы в «Скорпионе», еще… стороженковские воскресенья; словом, — обходы квартир; дни — расписаны. Литературные деяния этой осени: пишу для будущих «Весов» рецензии, заметку о Спенсере и статьи «Окно в будущее»; пишу в хронику «Мира искусства»; стихи «Sanctus Amor», рассказ «Световая сказка» (для «Грифа»); усиленно переписываюсь с А. А. Блоком, с Метнером; вникаю в структуру стихов: В. Я. Брюсова «Urbi et Orbi», Ф. К. Сологуба и Гиппиус, выпущенных «Скорпионом»; устраиваю за-ворошку между издательствами: «Скорпионом» и «Грифом»; в итоге — временно кислеют мои отношения с Гиппиус и с Мережковским, которые, вдруг появившись в Москве, на меня едко сетуют; я же, обидевшись, убегаю с публичного доклада Д. С. Мережковского и попадаю в «Альпийскую розу» (такой ресторан был)72 на бурный мальчишник М. Н. Семенова (члена редакции «Скорпиона»), где и знакомлюсь с Т. Г. Трапезниковым, еще почти юношей (будущим своим другом).
Словом: бессвязная лента кино, рассеивающая меня; в то время, как я делаю все усилия к тому, чтобы организовать в идейную группу хотя бы кружок «аргонавтов», — я подчиняюсь стихийному развертыванию каких-то не от меня зависящих обстоятельств; точно кто-то передергивает все мои карты; и все чаще является потребность мне отдохнуть; лето, поля, загар, сосредоточенные думы — где все это? Видно, что мне дирижировать людьми — рано; видно, мне судьба дирижировать разве что хлебными колосьями в полях; вспоминаю свои недавние ритмические жесты, брошенные в ветер с выборматыванием слов; и вспоминаю иные из своих летних стихотворений, в которых вынырнула нота сомнения; в них фигурирует какой-то себя вообразивший вождем и пророком чудак, угодивший в камеру сумасшедшего дома.
И подкрадывается горькая мысль: неужели я не тот, кем себя воображал в боях?
Улетающий день;
Запах розовых смол;
Как опаловый, — пень;
Как коралловый, — ствол.
Даже каменный хрящ —
Перламутровый трон;
Даже плещущий плащ, —
Весь облещенный, сон.
Поднимай над ручьем
Колокольчик ночей;
И, — как гром, серебром
Разорвется ручей.
Росянистая брызнь, —
Закипевшая жизнь, —
Колокольчика звук
Из скрестившихся рук.
И, — как взвизги меча:
«Побеждавши сим!»
Но два черных грача
Залетали над ним.
И протопал табун;
И пронесся луне —
Красногубый горбун
На хохлатом коне.
Поздняя переработка стихотворения из «Золота в лазури».
В духе тогдашнего моего жаргона «кентавр» — раздвоенный между чувственностью и рассудком; «фавн» — чувственник, а «горбун» — непреоборимый рок. Тему «рока», которого-де не победишь и который-де сломает твои усилия, начал особенно сильно переживать с осени 1903 года.
И письма мои к Блоку этого периода — грустные или истерически-фанатические.
(71) В автобиографических записях о декабре 1903 г. Белый оценивает ситуацию более резко: «…ссора с Гиппиус; приезд Мережковских в Москву; отчуждение от них» (Ракурс к дневнику, л. 20 об.).
Свободное копирование
