Милый старик: он упорно учился, годами учился у Мили; выучивался — шаг за шагом; и выучившись, — он учился дальнейшему; в десятилетиях здесь вычеканивалось восприятие музыкального слуха: и уха и духа; студия музыковедения, а не квартира директора фабрики; в студии этой учились и Конюс, и Гедике, и Гольденвейзер; почтительно ухо склонял Кусевицкий; считался с ней Скрябин; здесь высидели высший тон музыкальной Москвы: Кашкин, Кругликов, Энгель, тогдашние музыкальные критики, тону внимали; но Альберих — злой Каратыгин, тащивший культ Регера, Миме — д'Альгейм, — в свою очередь Листа тащивший, — единственные исключения; произнесите-ка здесь «Каратыг…» — и с Эмилием Карлоничем приключается: странный вздох, лицо — в пятнах; нарушалось равновесие в ухе, когда упраздняется Бах, творец «Wohltemperierte Klavier» [Рояль, изобретенный Бахом путем слияния минорных и мажорных полутонов], — целотонного [Целотонная гамма развоплощает синтез звука, произведенный Бахом] «какофонией» Регера.
Регер и Лист — враги дома.
Братья — Карл, Николай, Александр и Эмилий, и Штембер, и Конюс, и Гедике, Саша, вскочив с налитыми кровью челами, взволнованно перебивая друг друга, ножами, бывало, стучат по столу; а Сабуров, немой, белокурый, — метается молча.
Милые люди!
Э. К. часто искал подкрепления к мысли своей в музыкальных примерах:
— «Ты, Коля, дай „Клара Вик“».
Коля с пыхом усаживался за рояль.
— «Тата-ти-тата… А? — севши рядом со мной, подняв плечи, Э. К. наклонялся к глазам моим. — Вы понимаете?.. Коля, дай первую тему сонаты своей: татата-тата-та».
«Коля» корпусом падал, скрипя табуретом, на клавиши, точно битюг, выволакивающий грузы мыслей взволнованного, захватившего руку мою брата «Мили», к заре вывозя ее; «Миля» же тряс карандашиком над моим носом:
— «Монашенка вашей „Симфонии“ — а?.. Коля, — тему вторую: тари-тара-ра… — лицо наклонив под лицо. — Тема „Сказки“, встречающей вашу монашенку: не узнаете себя?»
Узнаю, узнаю, — и подскакиваю в непомерном волнении:
— «Заря? Наша?»
— «Стой, Коля!»
Коля стирает испарину и ожидает: чего еще? Но брат — не требует: став золотым и светящимся, он говорит про гимн к радости (тема Девятой симфонии): музыка в ней — культура; в ней — будущее; так, связав образ «Сказки» [ «Сказка» — действующее лицо моей «Симфонии»] с мелодией брата, с культурой по Гете, он Гете, Бетховена, Канта, меня, нас — сплетает утонченными аналогиями в стиле Шпенглера: за восемнадцать лет до появления книги его; а за окнами взвой метели ноябрьской; снежинки мельтешат; и тему метели, как тему зари, во мне поднял он — в 902 году: брат за стеной сочинял первый опус, свои «Stimmungsbilder»; в нем звуки метели даны; за окном — купол церкви; зеленая мебель. А Гете глядит со стены:
Бывало, вьюга песнь заводит…
К нам Алексей Сергеич входит
[Из стихотворения, посвященного Метнеру. Алексей Сергеич — Петровский].
И дуэт становится трио: я, Метнер, Петровский. Присоединяется брат, Николай: и — квартет; Метнер вскочит:
— «Снежинки, первые… А? Гулять?»
Вихрь снежинок: сквозь них — мы несемся; мельк улиц: Никитская, Арбатская площадь, Пречистенский; пес ободранный стоит, подняв ногу на снег, а лукавый Петровский показывает на него и подмигивает:
— «Брат, писатель… — и мне: — Есть ведь в участи вашей — суровое нечто».
Метнер, встав подбоченясь, другою рукою схватив за руку:
— «Ваш лейтмотив — прилагательные, как в „Симфонии“ фраза: „Невозможное, грустное, милое, вечно старое и новое: во все времена…“ А где существительное? Его нет; вы — найдите его».
И меня озаряет подгляд: как найти?
Свободное копирование
