Осенью 902 года я стал ежедневным гостем уютной квартирки, наполненной звуками Шумана и Николая Метнера; великолепный, сухо-стройный лысый старик в синих очках, с бородкою а-ля Валленштейн, белой, как серебро, Карл Петрович, зорко внимал нам с милой супругой, урожденной Гедике; а композитор, брат Коля, — квадратный, кряжистый, невысокий, с редеющими волосами, с лицом молодого Бетховена, с медвежьей неповоротливостью силился передать свою мысль; не находя ее, он сердился, хватаясь за спички и пережигая их в пепельнице (его привычка), поглядывая строго и мило напряженным лицом с морщиной на лбу, со стиснутыми губами: как паровоз на парах, он пыхтел, себя сдерживая и слушая нас; было усилие понять ритмы Тютчева, Пушкина, музыку к которым замыслил; о Гете судил он словами брата.
Много было от детской мешковатости в строгом крепыше этом; и «Миля», брат, разъяснял культуру ему, работая над ним, как педагог-художник.
Как «икарийским» играм предавались мы с «Милей» над чайного скатертью, а «Коля», брат, молча пыхтел, пережигая в пепельнице за спичкою спичку; вдруг, бросившись вперед тяжелым квадратом корпуса, падая руками на скатерть, со строгим вопросом, скрипя своим стулом: «Позвольте».
Поняв, — откидывался, оглядывая нас; и валился в пепельницу: пережигать спички.
Раздавались звонки; являлись женатые братья: хорошо одетый остряк, в стиле Диккенса, брат Карл Карлович и молодой Александр Метнер с испуганными голубыми глазами; являлась сестра, Софья Карловна, ее муж, Сабуров, тривиально самоуверенный, немолодой и неглупый художник Штембер, родственник Метнеров; многочисленное семейство внимало «Миле», верховоду и дирижеру.
Бывали: и нервный Г. Э. Конюс, и флегматично-надутый, тяжелый, чернобородый Гедике, и нервно-неудовлетворенный, восторженно-впечатлительный худой блондин, Александр Борисович Гольденвейзер, чтитель «Коли», к которому сразу же я почувствовал тягу.
Придешь — все на цыпочках: Карл Петрович, Александра Карловна, братья Александр и Карл, сестра Софья, Сабуров и Штембер:
— Тсс… Миля — работает… Тс… Коля сочиняет. Николай Карлович чувствовал ужас к столовому ножу и к яичной скорлупе; ему разрезали мясо и Александра Карловна и сестра Софья; Сабуров и Штембер очищали яйца от скорлупы; Эмилия Карловича сражали задохи; и он капризничал, слушая, как произносят сентенции «Мили» словами «Мили» — брат Карл, брат Александр, Саша Гедике; великолепный старик, с белою, как серебро, бородкой а-ля Валленштейн, вынимая сигару из рта, — бывало, старается:
— «Толпа, Миля, становилась цельным организмом, среди которого стоял Перикл, как мне кажется».
— «Вы не о том, папаша».
Великолепный старик с белою, как серебро, бородкою а-ля Валленштейн, бывало, с достоинством поправляет синие очки:
— «Я хотел только выразить, Миля».
— «Хотели сказать, — нервно схватывается руками за кресло Э. К., — что у Шумана музыкальное напряжение обратно Бетховену».
— «Вот именно», — обретал точку опоры папаша, стараясь усвоить мысль «Мили», чтобы через день выпорхнуть с сигарным дымком:
— «Я хочу сказать, Карл, что у Шумана музыкальное напряжение обратно Бетх…»
— «Весь вопрос в том… — вскакивал, бросая салфетку, Миля, за день углубивший вопрос; и, простирая руку над скатертью, супом и „Bier“ [Пиво (нем.)], как над бездною, — весь вопрос в том, что вопрос не так прост, как некоторые полагают…»
«Некоторые» — Э. К. за день до этого.
— «Конечно: хотя…» — следовал анализ «хотя»; «однако» — следовал анализ «однако»: великолепный, блистательный.
И мамаша, я, Карл, Александр, Николай и Сабуров, бывало, моргаем и рты разеваем: ножи выпадают из рук; проливается «Bier» на чистейшую скатерть; папаша внимательно вслушивается: усвоить и выразить:
— «Толпа, Коля, становилась организмом, когда к ней Перикл говорил, хотел я только сказать, — Алексей Сергеевич: весь вопрос в том, что вопрос не так прост, как мы все полагаем, — сигарой на нас, — потому что хотя музыкальное напряжение, Миля, у Шумана…»
Свободное копирование
