22 апреля
Вернулась от Тихоновых. У них — тяжелая атмосфера. Маруся изменилась — худая, постаревшая, а Николай как лев, — здоров, красив, готов броситься на каждую женщину, очень попошлел, опустевший и страстный. Маруся грустит, изводит его и себя. Сказала мне:
— Он мне все время говорит: «У меня нет дома!»...
Я говорю Марусе:
— А ты ему скажи: «У НАС ЕСТЬ ДОМ».
В общем, это плохо кончится. Его снимут с председателя. И председателем Союза писателей станет какой-нибудь Боря Агапов. Николай пьет, «загулял», окончательно растрепался.
Николай сказал, что мы — Жуков, Рокоссовский и Конев — окружили Берлин и наши уже бьются на Унтер-ден-Линден. Потсдам взят. Сталин приказал взять Берлин НАМ, чтобы не американцы. Те уже близко. Под Лейпцигом мы уже соединились с союзниками.
Была днем в больнице у Тихона Чурилина. Он был несравненно лучше сегодня. Сказал мне:
— Те же волшебные глаза у вас, Татьяна. — И еще сказал: — Мне тяжко, что вы видите меня таким. Я сейчас как животное — ем... Теперь, когда Броника умерла, я не могу ДУМАТЬ...
Я обещала ему, что сделаю все, чтобы ему было лучше.; Он так худ, руки совсем прозрачные. Я хочу ему сказать, что он должен жить, чтобы рассказать — написать — людям о Брониславе Иосифовне, о ее великом подвиге — любви к нему. Если б только можно было — я бы взяла его к нам. Мне бесконечно жаль его. Я долго говорила с докторшей; она, по-видимому, добрая женщина. В той же палате, где лежит Тихон, лежат настоящие сумасшедшие, бормочут, тихо кричат — очень страшно. Бедный поэт...
Свободное копирование
