Долгое будущее - 330

8 апреля

Сегодня я наконец (о, как я упрекаю себя за то, что не год тому назад!) поехала к Тихону Чурилину, взяв с собой Женю-соседку. Бронислава Иосифовна умерла два месяца тому назад. Бедная святая, любовью своей защищавшая его всю жизнь — от жизни. А Тихона Васильевича увезли в «психиатрическую клинику имени Ганнушкина». У него глубокая депрессия. Так мне сказали в Литфонде. Он сначала не верил, что жена умерла, и не давал никому притрагиваться к ней, говорил: «Она спит!», а когда понял, то перерезал себе вену на левой руке. Хотел умереть...

Мы долго ходили по корпусам этой унылой больницы. Я чувствовала, что Тихон — уже не Тихон. Я опасалась, что появление 228 мое вызовет у него шок. Наконец мы нашли палату, где он лежал. На дворе сияло солнце и расцветала весна, но в этих палатах не было ни времени, ни событий — желто-серое все, тяжкое, остановившееся. Я сразу узнала его, хотя он так страшно не похож на прежнего Тихона... И он сразу узнал меня. Я не могу описать этого взгляда его! Глаза — были его прежними глазами — умные, пронзительные. Во взгляде была печаль, мелькнул в них на мгновение упрек: «Где ты была раньше?», а потом и легкая нежность. Он, конечно, сознает свое несчастное состояние...

— Татьяна! Мне очень тяжело видеть вас сейчас...

— Тишенька, вы хотите, чтобы мы ушли?

— Да, уйдите...

— Вы хотите, чтобы я пришла в следующее воскресенье? — Не знаю. Я подумаю. Я дам вам знать через доктора.

Мы ушли. На этой неделе я повидаю его доктора.

Я знаю, что, если бы Тихона перевезти куда-то на природу, на воздух, напитать его глюкозой и витаминами, он поправился бы... Чья-то любовь еще согрела бы его, вернула к жизни... Мой бедный друг Тихон! Талантливый поэт! Несчастные, больные люди вокруг него — чужие люди, и уродливость этой палаты, и тяжелый, пропитанный мочой воздух, все серое, скучное и печальное вокруг — бедный друг мой! Убегать от жизни, чтобы убежать вот в это, более страшное, чем смерть...

— Он лежит, не вставая, молчит все время, — сказала мне сестра.

Он похож на дряхлого, заморенного в неволе кондора. Седой... Когда мы уходили, сестра спросила меня:

— Вы не дочь его?

— Нет, — ответила я.

— Вы очень похожи на него, — сказала она.

Мы вернулись оттуда домой как больные. Я свалилась в постель и спала до вечера. Все во мне болит от жалости к нему. Но Боже, Тихон, Тихон! Бедный Тихон! Несчастная жизнь, удары, которые сыпались на него, — а ведь он поэт!.. И вот теперь: неужели из этого мрака он перейдет в небытие!..

Книга его стихов должна была выйти еще в 1940 году. Мы — я и его друзья — написали письмо о том, что стихи поэта Чурилина необходимо издать. Я возила это письмо в Ленинград, чтобы подписал и Николай Семенович Тихонов, что он охотно и немедленно сделал. Откликнулся всей душой и Пастернак... Этого хотела Лиля — и Василий Абгарыч Катанян помогал изданию, вышел сигнальный экземпляр, мы все так радовались. Но Жданов зарезал книгу за «формализм»!.. Бедный Тихон...

Люди, люди, берегите поэтов!

Я не могу спать, я боюсь спать! Лицо Тихона, его глаза все время передо мной... Я виновата перед ним, я виновата перед Ирочкой моей, я виновата перед стариками и Ванюшей. Даже их я забываю, не пишу им подолгу, живу вне их и трачу себя подчас на пустую, нестоящую чушь. Взять бы из больницы Тихона к нам! Я плачу и не могу остановиться... Ведь он поэт!