22 декабря
Завтра в пять часов я встречаюсь с Яхонтовым у Лили Брик, которая, я чувствую, хочет всей душой мне помочь. У нее такие маленькие беззащитные руки... Очень красивые, маленькие ноги, круглые теплые темно-карие глаза и рыжие волосы.
Доротея просила, чтобы завтра вечером я пела у Марецкой на вечере в честь американского драматурга Лилиан Хеллман. Приглашены: Эйзенштейн, Сережа Михалков с женой, Плятт, Абдулов, сама Доротея и еще кто-то. Дороти — негласная хозяйка вечера. Да, еще Юра Завадский, конечно. Жаль, что не будет Улановой — она уехала в Ленинград. Идея моего приглашения исходит от Доротеи. Я, конечно, довольна — мне ведь лишь бы петь. Только жаль, что нет моих гитаристов... Эх, жаль, что нет такого Тимофея Иваныча Росторгуева на свете для меня. Он бы играл, а я бы пьянела, как кошка от валерьянки, и пела бы, впадая в тот свой транс, который острее и выше всего на свете.
Вечер у Веры Марецкой удался. Лилиан Хеллман —некрасивая, острая американка — была довольна. Завадский был красив, пленителен и далек от всех, Верочка Марецкая обаятельна, как всегда. У нее приятное лукавое лицо. Эйзенштейн действительно выглядит гением — это человек, живущий, по-моему, только мозгом. Он, конечно, был несравненно интереснее всех присутствующих — я боялась его оценки, как никого еще не боялась, но он был внимателен и прост; Завадский вначале, я чувствовала, тревожился, как же я — абрамцевская Татьяна — буду петь. И был восхищен.
Мисс Хеллман все просила меня петь. Очень ей понравился «Васильевский остров» — я его ей подарю, пусть везет песню Миша Сидрер в Америку.
Видела на днях Яхонтова. Он кривлялся — мне с ним тяжело, он непонятный; чего кривляется — не пойму. Грустно мне было с ним. Или он скрывает какое-то страдание, или болен... Мне с ним душевно тяжело, хотя я высоко ценю его великолепное искусство. Но в нем чувствуется какая-то встревоженность. Он перестает думать о чем-то своем и весь обращается в слух, только когда я пою.
Свободное копирование
