11 ноября
Потрясающий день! Полковники уехали сегодня. И мы одни. Я сижу на кухне ошалелая. Вымыла стены, пол, плиту и все рвусь еще чего-то помыть и почистить. И еще не обрадовалась, а как-то нелепо хихикаю все время. Полковнику принесли ордер на куда-то в другое место еще пятого, но они категорически отказались выехать. Тогда я пошла, как меня надоумила М. А. Попова, мать Зинки, к его генералу, который почему-то сидит в роскошном кабинете в здании напротив ГУМа. Интендант, что ли? Фамилия, по-моему, Лапин. М. А. сама ему' позвонила, и мне выписали пропуск. Я приоделась и, когда вошла к нему, сказала:
— В вашем лице я обращаюсь ко всей общественности Красной Армии.
Он — грузный, грозный — со мной был предупредительно вежлив, выслушал всё. Я просила о помощи. О чудо! Сегодня с утра они собрались и в четыре часа выехали, оставив грязь, три выбитых оконных стекла и вывинтив все электрические лампочки. Полковница, выходя за дверь, пришипела, что придумает, как мне отомстить. Бог с ней! Я забуду их, как скверный сон. Наконец мы дома. Как я люблю наш дом! Как я люблю Москву! Мы у себя, только Ванюшечки еще нет с нами.
Сегодняшняя ночь перекликается с той последней перед эвакуацией ночью — в суровой, сосредоточенной, трагической Москве с выбитыми стеклами окон, с мешками песка у домов, малолюдной, угрюмой. Немцы были уже близко. А теперь — мы перешли границу Германии и идем на Берлин! Москва оживленная, снова сверкают окна магазинов, мешков с песком давно нет. Народу больше, чем до войны. Правда, все обтрепанные и страшно усталые, но бодрые, суетливые и суетные. В ту последнюю ночь перед эвакуацией я не ложилась спать, в смертельной тоске бродила по комнатам. И вот снова ночь, и я не сплю — но от счастья! Эту нашу квартиру я не обменяла бы ни на какой дворец или палаццо. Четыре года прошло с начала войны. Я очень устала. Но мы вновь у себя, мы ДОМА!
Свободное копирование
