Сибирь, союзники и Колчак - 385

Переговоры о сдаче власти

 Утром 3 января в коридоре "Модерна" стало очень оживленно. Почти все обитатели гостиницы взволнованно шептались, спрашивали друг друга, спорили. У всех на устах было слово "перемирие".

 -- Правда ли, что заключено перемирие? Надо бежать. Отставной министр финансов Михайлов, который живет где-то в городе, но на всякий случай, чтобы не утратить связи и осведомленности, имеет номер и в гостинице, -- особенно интересуется подробностями.

 -- Что будет с нами? -- спрашивали офицеры комендантской части Совета министров.

 -- Господа! Это опять провокация! Как вам не стыдно верить! Неужели еще не научились?

 Но в 11 часов принесен текст приказа генерала Сычева.

 Перемирие объявлено на 24 часа.

 Что это был за приказ! Не диктовал ли его штаб народно-револю-ционной армии? -- думалось невольно, когда читались слова приказа, расписывавшегося в слабости правительственных войск перед превосходными силами противника.

 Но кто же инициатор этого приказа, кто виновник перемирия, после которого возможна только капитуляция или в лучшем случае отступление? От нас, членов правительства, требовали совета, но мы сами ничего не знали.

 Червен-Водали уехал на вокзал без каких-либо определенных планов и без инструкций Совета министров. Мы, оставшиеся, ничего не знали.

 Но вот приходит известие, что Червен-Водали и Ханжин потребовали автомобиль...

 Приехали. Мы ждем приглашения.

 Проходит полчаса, час. Никого не зовут. Иду к Червен-Водали. Он занят, совещается с общественными деятелями: Волковым, Коробовым. Они уже все знают, а мы томимся неизвестностью. Ханжин отмалчивается.

 Проходит еще час.

 Тогда Смирнов и я теряем терпение. Министры мы или нет? Мы не можем уйти в отставку, потому что при отсутствии Верховного Правителя некому ее принять, но мы еще можем заявить, что слагаем с себя звание членов правительства, а вместе с тем ответственность за принимаемые без нас шаги.

 Мы пишем заявление и ставим условие -- созвать Совет министров не позже, чем к двум часам.

 Я предлагаю Бурышкину подписать наше заявление, но он уже повидался с Червен-Водали и берет на себя сношения с ним.

 Заседание Совета министров состоялось. В холодном номере "Модерна", за отсутствием других помещений, после недельного перерыва деятельности Совета собрались опять члены правительства без территории, без власти, без свободы действий. Вот что доложил нам председатель.

 Весь вечер 2 января Высокие Комиссары вели беседу с представителями правительства о необходимости сдачи власти повстанцам. Генерал Жанен на основании чешских донесений указал на неизбежность победы последних. Союзники заявили, что эсеры -- деятели государственного направления, ничего общего с большевиками не имеют и что поэтому противодействовать им союзники не намерены.

 Условия передачи власти, те самые, которые выставлялись, как база для переговоров с земцами, казались союзникам приемлемыми, но они не обнаруживали желания их поддерживать. Однако, по впечатлению Червен-Водали, он убедил Комиссаров быть посредниками. При детальном рассмотрении условий правительства они, между прочим, указали, что адмирал Колчак должен отречься, так как иначе невозможно будет гарантировать его выезд, равно как и выезд министров Пепеляева и Устругова возможен будет только в качестве частных лиц.

 Было уже за полночь, когда генерал Жанен послал разыскать представителей Политического Центра, чтобы поскорее выяснить возможность перемирия. Его подталкивала, несомненно, рука чехов, торопившихся все время на восток и томившихся создавшейся у Иркутска пробкой.

 Повстанцы пришли. О чем они говорили с Жаненом -- осталось неизвестным, но только разговор их был, как засвидетельствовал Червен-Водали, очень непродолжителен.

 Согласие на перемирие последовало. Генерал Ханжин сейчас же позвонил Сычеву, и в результате этого звонка явился злосчастный приказ.

 Совету министров не оставалось ничего иного, как составить телеграмму Верховному Правителю с предложением отречься, а ответственную тройку уполномочить продолжать начатые переговоры.

 Глубоко взволнованный происшедшим и убежденный, что перемирие было предательством, я никак не мог голосовать за одобрение действий нашей тройки.

 И теперь я повторяю то, что сказал тогда: "Бесплодно и поздно критиковать, но заключение перемирия до принятия противником предварительных условий и без получения от союзников письменной гарантии, что они будут поддерживать основные условия, было равносильно предательству".

 Кроме адмирала Смирнова, меня никто не поддержал в Совете министров, а некоторые члены его почти негодовали, защищая действия тройки. Со своей стороны, Червен-Водали дал резкую отповедь и охарактеризовал подобного рода выступление как ловкий ход для уклонения от ответственности.

 Я не отвечал. За меня ответили события.

 В то время как заседал Совет министров, на вокзале шли переговоры.

 Предварительно обсуждались одиннадцать пунктов, выдвинутых Политическим Центром в качестве основы для переговоров. Эти пункты следующие.

 "1) Гарантия, что 24-часовое перемирие не будет использовано противником в военных целях.

 2) Возвращение имущества и ценностей, которыми полноправно распоряжалось правительство адмирала Колчака, для передачи Политическому Центру.

 3) Немедленное возвращение пароходов, имущества и ценностей, вывезенных правительством Колчака за пределы Иркутской губернии.

 4) Немедленный отзыв войск атамана Семенова из пределов Иркутской губернии.

 5) Немедленная передача охраны тоннелей войскам народной армии.

 6) Разоружение юнкерских училищ и офицерских организаций, принимавших участие в вооруженной борьбе с народной армией.

 7) Недопущение вывоза с иркутского участка (первый участок Забайкальской железной дороги) паровозов и вагонов, необходимых для обеспечения нормального транспорта.

 8) Акт о немедленном отречении адмирала Колчака от верховной власти и передаче всей полноты ее Политическому Центру.

 9.) Акт о сложении Советом министров своих полномочий и передаче их Политическому Центру.

 10) Отрешение атамана Семенова от всех должностей, полученных им от правительства адмирала Колчака.

 11) Гарантия в том, что ответственные руководители политики правительства адмирала Колчака, находящиеся в Иркутске и западнее его, не уклонятся от следствия и суда с участием присяжных заседателей, которые должны установить степень виновности каждого из них в настоящей гражданской войне".

 По желанию, заявленному представителями правительства и поддержанному представителями союзных миссий, Политический Центр и главный штаб армии согласились на продолжение срока перемирия до 24 часов 4 января, отклонив предложение о продолжении перемирия до окончания переговоров. Роли переменились. Правительство оказалось стороной слабейшей.

 На требования, предъявленные Политическим Центром, представители правительства Колчака дали следующие ответы по каждому пункту:

 "Ст. Иркутск, 3 января 1920 года.

 По п.1. Соответственные заявления уже даны правительством, и необходимые по сему распоряжения военным командованием сделаны.

 По п.2. Насколько известно, массового вывоза ценностей из Иркутска не производится. Оставшиеся ценности будут справедливо распределены.

 По п.3. Вопрос требует пояснений, ибо местные ценности из Иркутска не вывозились. Распределение же общегосударственных ценностей должно быть произведено так, чтобы справедливо удовлетворены были потребности общегосударственные и местные.

 По п.4. Войска атамана Семенова будут удалены по достижении действительных гарантий эвакуации на восток, из района от линии фронта до Иркутска включительно, желающих эвакуироваться лиц командного состава, офицеров, солдат и правительственных служащих. Необходимо, чтобы такие гарантии были даны договаривающейся стороной.

 По п.5. Охрана тоннелей, как это предусмотрено решением Высоких Комиссаров, вверена с согласия русского Правительства междусоюзному командованию.

 По п. 6. Разоружены могут быть желающие остаться в Иркутске по окончании эвакуации его. Нежелающим же остаться в Иркутске предоставляется право следовать с оружием на восток. Будут даны гарантии, что при производстве эвакуации по договору это оружие не будет употреблено против договаривающейся стороны.

 По п. 7. Парк подвижного состава 1-го отделения сохраняется в размерах, потребных для движения, бывшего в момент начала борьбы.

 По п. 8. Уже удовлетворено посылкой правительством соответственного обращения по телеграфу к адмиралу Колчаку.

 По п. 9. Предусматривается по эвакуации Совета министров из Иркутска, выяснении форм, в которых будет образовано местное или краевое правительство, и распределении между ними обязательств и обязанностей, лежащих на центральном правительстве. В Иркутске власть может быть передана на время эвакуации Высоким союзным Комиссарам и союзному командованию. Для обеспечения безопасности населения охрана Иркутска и его пригородов (включая и станцию) должна быть вверена союзным войскам.

 По п. 10. Требуется выяснение оснований, которые доказывали бы полезность для края и, в частности, для района Иркутска этой меры. Со своей стороны, в целесообразности ее сомневаемся.

 По п. 11. Все деятели Правительства посильно содействовали мирному разрешению конфликта, в котором оружие было поднято первым не со стороны Правительства, почему ответственность за возникновение вооруженной борьбы лежит не на нем".

 В дополнение к указанному представители правительства повторили свои основные пожелания:

 1) Перемирие продолжается на срок до достижения окончательного соглашения.

 2) С достижением соглашения военные действия в районе Иркутска и по всей линии железной дороги окончательно прекращаются, причем должны быть обеспечены:

 3) Свободный проезд на восток и неприкосновенность адмирала Колчака, министра путей сообщения Устругова, министра-председателя Пепеляева и прочих лиц военной и гражданской администрации, а также военных частей, желающих быть эвакуированными за Байкал.

 В частности, в указанном порядке обеспечивается возможно срочная эвакуация Иркутска, т. е. правительственных военных и гражданских должностных лиц с их семьями и гарнизона.

 4) До завершения указанной эвакуации должна быть обеспечена связь с отступающей армией и снабжение ее всем необходимым.

 Подписали: по уполномочию Совета министров врем, управляющий Министерством путей сообщения инженер Ларионов; по уполномочию начальника Иркутского гарнизона Генерального штаба генерал-майор Вагин.

 Позиции правительства и Политического Центра были, конечно, совершенно различны. Первое говорило об отступлении, второй -- о капитуляции.

 На пожелания представителей правительства Колчака Политический Центр, естественно, ответил отказом, признав ответ правительства Колчака исключающим всякую возможность соглашения и невыгодность его.

 По удостоверению осведомленной газеты "Дело", вышедшей после переворота, союзные представители в ходе переговоров стояли на стороне Политического Центра. Не составляли исключения и представители Японии, которые сепаратно не отстаивали те или иные пожелания представителей Колчака.

 По заявлению со стороны представителей Политического Центра о неприемлемости ответа противной стороны, представители правительства Колчака заявили о готовности доложить Совету министров и просили продлить перемирие до окончания переговоров. Союзники поддержали это предложение. Политический Центр, как уже указано, согласился продлить переговоры, но ограничил их 12 часами.

 Возобновление переговоров произошло 4 января, но не в два, а в шесть часов вечера. Газета "Дело" охарактеризовала запоздание представителей правительства как результат намеренного затягивания переговоров для выигрыша времени. Но в действительности ничего преднамеренного в этом не было.

 4 января в заседании Совета министров были сделаны доклады генерала Вагина и товарища министра путей сообщения Ларионова относительно одиннадцати пунктов предложения Политического Центра и ответов наших представителей.

 Тон доклада Ларионова был таков: "Надо согласиться на все". Предсказание, что перемирие без предварительных условий равносильно предательству, оправдалось вполне.

 Кто поддержал условия Совета министров? Что общего между одиннадцатью пунктами Политического Центра и предложениями об эвакуации за Байкал? Откуда взялись смелость требований и вызывающий тон

 Политического Центра, как не из сознания, что перемирие разложит правительственные войска?

 Совет министров остановился прежде всего на вопросе о верховной власти. Было решено, что если Верховный Правитель не ответит на сделанное накануне предложение отречься, то Совет министров объявит себя верховной властью в силу п. 6 постановления 18 ноября 1918 г., основываясь на длительной невозможности сношений. Только трое из членов правительства остались при особом мнении, считая, что применение указанной статьи возможно было бы лишь при наличности свободы действий самого Совета, а не тогда, когда последний оказался в положении, совершенно аналогичном с положением Верховного Правителя.

 По вопросу об объеме уступок Совет министров, не вынося никакого постановления, высказался, однако, тем же большинством против трех в смысле предоставления уполномоченным на переговоры лицам полной свободы действий, не исключая и согласия на полную передачу власти.

 В то время как Совет обсуждал этот вопрос, в "Модерн" прибыл генерал Сычев и вызвал председателя. Как я узнал потом, последний, утомленный переговорами и заседанием, по-видимому, не подумав о политических последствиях своего шага, заявил Сычеву, что правительство решило сдать власть.

 "Ну что ж, мы ничего против этого не имеем", -- ответил Сычев и сейчас же отбыл с распоряжениями, о которых стало известно только вечером и которые поставили правительство в самое трагическое и двусмысленное положение.

 Голосование произошло очень быстро, и в истории его результат должен быть записан так: "Сначала правительство решило бороться с мятежом, потом остановилось на отступлении и, наконец, перешло на сторону повстанцев".

 Я не мыслил и не мыслю до сих пор, как можно было после десяти дней борьбы, которая велась в убеждении, что переход власти в руки Политического Центра означает переход ее к большевикам, после того как было загублено несколько сотен жизней и правительство пользовалось услугами офицерской организации и призывало к исполнению долга воинской чести -- как можно было после этого идти на полную капитуляцию, не сделав попытки к отступлению, и согласиться на передачу власти Политическому Центру на всей территории Сибири, т. е. и на Дальнем Востоке, где Политический Центр еще не выявил своего влияния.

 На Совет министров в его последних решениях оказала, по-видимому, сильное влияние вокзальная информация.

 Прежде всего, все приезжавшие с вокзала единодушно указывали, что к адмиралу отношение не только отрицательное, но и прямо злобное. Язвицкий передавал фразу генерала Жанена: "Мы психологически не можем принять на себя ответственность за безопасность следования адмирала. После того как я предлагал ему передать золото на мою личную ответственность и он отказал мне в доверии, я ничего уже не могу сделать".

 Протесты адмирала Колчака против действий чехов сделали последних его заклятыми врагами.

 За несколько дней до переворота председателю Совета министров было прислано обидное для самолюбия власти письмо генерала Жанена, в котором он запрашивает, признает ли Совет министров законным назначение атамана Семенова и чем объясняется, что адмирал Колчак (звание Верховного Правителя не упоминается) не уведомляет генерала Жанена о таком важном назначении, как генерала Сахарова, а потом генерала Каппеля на должность главнокомандующего 4 января в заседании Совета министров были сделаны доклады генерала Вагина и товарища министра путей сообщения Ларионова относительно одиннадцати пунктов предложения Политического Центра и ответов наших представителей.

 Тон доклада Ларионова был таков: "Надо согласиться на все". Предсказание, что перемирие без предварительных условий равносильно предательству, оправдалось вполне.

 Кто поддержал условия Совета министров? Что общего между одиннадцатью пунктами Политического Центра и предложениями об эвакуации за Байкал? Откуда взялись смелость требований и вызывающий тон

 Политического Центра, как не из сознания, что перемирие разложит правительственные войска?

 Совет министров остановился прежде всего на вопросе о верховной власти. Было решено, что если Верховный Правитель не ответит на сделанное накануне предложение отречься, то Совет министров объявит себя верховной властью в силу п. 6 постановления 18 ноября 1918 г., основываясь на длительной невозможности сношений. Только трое из членов правительства остались при особом мнении, считая, что применение указанной статьи возможно было бы лишь при наличности свободы действий самого Совета, а не тогда, когда последний оказался в положении, совершенно аналогичном с положением Верховного Правителя.

 По вопросу об объеме уступок Совет министров, не вынося никакого постановления, высказался, однако, тем же большинством против трех в смысле предоставления уполномоченным на переговоры лицам полной свободы действий, не исключая и согласия на полную передачу власти.

 В то время как Совет обсуждал этот вопрос, в "Модерн" прибыл генерал Сычев и вызвал председателя. Как я узнал потом, последний, утомленный переговорами и заседанием, по-видимому, не подумав о политических последствиях своего шага, заявил Сычеву, что правительство решило сдать власть.

 "Ну что ж, мы ничего против этого не имеем", -- ответил Сычев и сейчас же отбыл с распоряжениями, о которых стало известно только вечером и которые поставили правительство в самое трагическое и двусмысленное положение.

 Голосование произошло очень быстро, и в истории его результат должен быть записан так: "Сначала правительство решило бороться с мятежом, потом остановилось на отступлении и, наконец, перешло на сторону повстанцев".

 Я не мыслил и не мыслю до сих пор, как можно было после десяти дней борьбы, которая велась в убеждении, что переход власти в руки Политического Центра означает переход ее к большевикам, после того как было загублено несколько сотен жизней и правительство пользовалось услугами офицерской организации и призывало к исполнению долга воинской чести -- как можно было после этого идти на полную капитуляцию, не сделав попытки к отступлению, и согласиться на передачу власти Политическому Центру на всей территории Сибири, т. е. и на Дальнем Востоке, где Политический Центр еще не выявил своего влияния.

 На Совет министров в его последних решениях оказала, по-видимому, сильное влияние вокзальная информация.

 Прежде всего, все приезжавшие с вокзала единодушно указывали, что к адмиралу отношение не только отрицательное, но и прямо злобное. Язвицкий передавал фразу генерала Жанена: "Мы психологически не можем принять на себя ответственность за безопасность следования адмирала. После того как я предлагал ему передать золото на мою личную ответственность и он отказал мне в доверии, я ничего уже не могу сделать".

 Протесты адмирала Колчака против действий чехов сделали последних его заклятыми врагами.

 За несколько дней до переворота председателю Совета министров было прислано обидное для самолюбия власти письмо генерала Жанена, в котором он запрашивает, признает ли Совет министров законным назначение атамана Семенова и чем объясняется, что адмирал Колчак (звание Верховного Правителя не упоминается) не уведомляет генерала Жанена о таком важном назначении, как генерала Сахарова, а потом генерала Каппеля на должность главнокомандующего фронтом и атамана Семенова главнокомандующим в тылу. На это было отвечено со сдержанным достоинством, лаконично и твердо. Назначение атамана Семенова последовало ввиду создавшегося положения, угрожающего порядку и спокойствию, когда Верховный Правитель вправе принять любые меры, а что касается назначения Сахарова и Каппеля, то Совет министров не замедлил запросить штаб Верховного Главнокомандующего, почему о них не уведомлен генерал Жанен, но для этого нужно, чтобы союзники выполнили свое решение о нейтрализации железной дороги и железнодорожного телеграфа.

 Что касается перспектив революции, то дружеское тяготение некоторых союзников к Политическому Центру заставляло их представлять в розовом цвете всё, что казалось благоприятным для восстания и слишком сгущало краски в отношении правительства.

 Так, например, на вокзале сообщили, что конвой Верховного Правителя совершенно разложился, а охрана председателя Совета министров стала настолько опасна для самого Пепеляева, что он предпочел ее распустить. На самом деле конвой и охрана до последнего времени держались твердо, хотя их усиленно разлагали повстанцы в Нижнеудинске, свободно допускавшиеся чехами к поезду Верховного Правителя. Прокламации, а главное, неизвестность обстановки не могли не смущать солдат, но, кроме, может быть, единичных случаев, они разошлись, да и то далеко не все, только тогда, когда адмирал и председатель Совета министров отдали соответствующее распоряжение, приняв охрану чехов.

 С вокзала пришло также известие, что всё восстание происходит с ведома и благословения генерала Пепеляева.

 Относительно Дальнего Востока представители Политического Центра (это усиленно распространялось и в городе) утверждали, что там переворот вполне подготовлен и совершится на днях.

 Все это заставило Совет министров поддаться настроению в пользу капитуляции.

 К счастью, формального решения вынесено не было, голосование имело целью лишь выяснение настроения Совета для руководства делегатам. Последние приняли голосование к сведению, но, судя по духу дальнейших переговоров, держались твердо и согласие на капитуляцию имели лишь на запас.

 К трем делегатам присоединен был Папечек, отстаивавший одобренную Советом идею, что Политический Центр должен обязаться созвать земский собор. Была предложена также кандидатура Бурышкина, но ее отклонили. Тем не менее Бурышкин поехал на вокзал по приглашению Червен-Водали.