Эжен Делакруа. Дневник - 248

Суббота, 7 апреля

На похоронах встретил Алара[1], который увлек меня за собой. Он не настолько проникся памятью о заслугах г. Дона, чтобы целый час толкаться в его честь в переполненной церкви. Оттуда к Шопену. Там был и Алькан[2]. Он рассказал мне о себе нечто вроде моей истории с Тьером. За то, что он осмелился противоречить Оберу[3], он испытал и будет еще испытывать массу неприятностей. Около половины четвертого сопровождал Шопена в карете на прогулку. Хотя я и очень устал, но был счастлив услужить ему хоть чем-нибудь. Елисейские поля, Арка Звезды. Бутылка вина в кабачке, остановка у заставы и т.д.

В продолжение дня он говорил со мной о музыке, и это оживляло его. Я спросил его, что такое логика в музыке. Он мне в общих чертах разъяснил, что такое гармония и контрапункт, почему именно фуга является как бы чистой логикой в музыке и почему изучить фугу — значит познать основу всякого смысла и последовательности в музыке. Я подумал, как был бы я счастлив, изучив все это,— все, что приводит в отчаяние невежественных музыкантов. Это чувство дало мне некоторое представление о том наслаждении, какое находят ученые, достойные этого имени, в своей науке. Подлинная наука совсем не то, что обычно понимают под этим словом, то есть не области познания, совершенно отличная от искусства,— нет! Наука, как ее понимают и представляют себе люди, подобные Шопену, есть не что иное, как само искусство, и наоборот, искусство совсем не то, чем считает его невежда, то есть, некое вдохновение, которое приходит неизвестно откуда, движется случайно и изображает только внешнюю оболочку вещей. Это — сам разум, увенчанный гением, но следующий неизбежным путем, установленным высшими законами. Это приводит меня к различию между Моцартом и Бетховеном. Там, сказал Шопен, где Бетховен кажется неясным и где ему недостает единства, это происходит не в силу той несколько дикой оригинальности, которую ему ставят в заслугу, а оттого, что он поворачивается спиной ко всем вечным принципам. Моцарт же никогда. Каждая из частей имеет у него самостоятельное развитие, которое, согласуясь с другими, образует одну мелодию и с совершенной точностью следует ей; это и называется контрапунктом: punto contra punto.

Он мне рассказал, что обычно было принято изучать аккорды раньше, чем контрапункт, иными словами, до последовательности звуков, которая и образует аккорды. Берлиоз лепит аккорды и, как может, заполняет интервалы. Эти люди в погоне за стилем согласны лучше остаться в дураках, чем утратить свой полный серьезности вид. Применить это к Энгру и его школе.