…Три дня пытался я дозвониться к директору Центрального лектория в надежде выяснить, что же произошло. Но на все мои звонки всегда вежливая секретарь директора казенным голосом отвечала:
- Директора сейчас нет, когда будет не знаю! – и вешала трубку. Лишь на четвертый день мне все же удалось проникнуть в директорский кабинет.
Но на этот раз разговор был недолгим и крайне холодным:
- Высшее руководство не доверяет людям вашей национальности, - сообщил Баблумян доверительно приглушенным голосом. – Поступило указание: название клуба и имя его организатора нигде не упоминать. Это значит, что теперь разрешения на проведение дискуссий вам никто никогда не выдаст и лекционной площадки не предоставит.
- Я считаю, - продолжал директор, что вам было бы правильнее, не откладывая, покинуть Советский Союз, и чем раньше – тем лучше. А кассеты с записями выступлений прошу отдать мне. Так будет лучше для вас!..
- У меня их нет с собой, они дома.
- Мы это предусмотрели. Машина ждет вас у подъезда. Она отвезет вас домой и привезет обратно.
…Так мы лишились звукозаписи первого заседания московского «Клуба содружества наук»…
К этому времени пресловутая статья УК 190, карающая за «заведомо ложные, клеветнические измышления, порочащие советский государственный строй», то-есть, за правду, отменена еще не была, и Лигачеву с мастером «заплечных дел» Семичастным не составило бы большого труда, в случае моего упрямства, изменить маршрут моего следования вместо Запада на Дальний Восток…
Кагебешники и партаппаратчики знают много способов предъявления обвинений в совершении преступления. Например, человека можно обвинить в хранении наркотиков, которые ему подложили кагебисты во время обыска. Против такого обвинения протестовать нелегко. Даже из-за границы.
А если человек слишком выпирает из общей массы – случайный наезд машины или неопознанные хулиганы.
Но это уже резкие движения…
Формула же «добровольный отъезд» означала прекращение начатого против меня дела. «Нет человека – нет проблемы!..».
Почему-то в памяти всплыл Маяковский, подвергшийся беспощадной травле и покончивший с собой (покончивший ли?..) шестьдесят лет назад, вскоре после того, как прочел в этом самом Большом зале Политехнички стихотворение «О дряни», в котором высмеял партийный аппарат.
Вспомнилась также «тихая» операция по смещению Хрущева, проведенная все тем же Семичастным, бывшим председателем КГБ, его травля Пастернака и диссидентов в пору брежневского безвременья.
Именно Семичастному принадлежит известное изречение:
- Дайте мне арестовать тысячу московских интеллигентов, и я покончу с инакомыслием!
В не столь отдаленную эпоху он и в самом деле преуспел в расправах с всемирно известными писателями, учеными, музыкантами…
И хотя мне было ясно, что искать управу на Лигачева, Семичастного, руководство ЦК бессмысленно, напоминает ситуацию, когда простой люд приходил к Ленину жаловаться на большевиков, - я все же в глубине души надеялся найти понимание и поддержку у главного архитектора перестройки и гласности Михаила Сергеевича Горбачева.
Я написал подробное письмо о происшедшем и собственноручно отнес его в экспедицию ЦК КПСС на Старой площади. За несколько дней до этого, я сообщил о данном Лигачевым распоряжении насчет ликвидации клуба и уничтожении готового к выпуску в эфир фильма о клубе нашему бывшему председателю, а ныне помощнику Горбачева Ивану Тимофеевичу Фролову.
…Однако все осталось без ответа. Никакого отклика на мои обращения к наиболее влиятельным в стране людям не последовало. Это, собственно, и был ответ:
- А катись-ка ты, мол, отсюда, да поскорее!..
Меня не удивляет и то, что доклад академика Фролова о том, что представляет собой наш клуб, какие вопросы рассматривает, каких людей объединяет – не был услышан «отцом перестройки». У Горбачева была весьма сложная ситуация: партийный аппарат не столько помогал, сколько противостоял первому лицу государства. Ему поставляли тщательно подтасованную информацию. Такое понятие, как «дискуссия» в партийных кругах вообще не допускалось. Слово «компетентность» в этой среде вызывало недоверчивую улыбку. «Клуб содружества наук» оказался прорывом к такой свободе слова, которую советская власть отроду не допускала.
До последней минуты Горбачев вынужден был опираться на представителей старого партийно-советского аппарата, привыкших руководствоваться своими корпоративными интересами, долгие годы обманывавших народ, а в конечном счете осуществивших военно-партийный заговор против него самого. Из-за протводействия коммунистической номенклатуры Горбачев не мог консолидировать вокруг себя наболее прогрессивные, демократические силы, зарождающиеся неформальные движения, конструктивную оппозицию.
И тем не менее, Горбачев сделал все, что было в его силах. Я считаю Горбачева крупнейшим преобразователем России, имеющим несомненные заслуги перед человечеством. Предельно быстро по историческим меркам Горбачеву удалось развалить не только «отдельно взятую страну», которая горделиво именовалась Советским Союзом, но и всю мировую коммунистическую систему.
Горбачев, напомню, пришел к власти в стране, где партия тиранила и грабила народ в течение семидесяти лет, где генсек был богом, будь он даже заведомым уголовником, как Коба-Сталин, или полным невеждой, как Леонид Брежнев.
Горбачев не захотел стать богом. Если бы захотел, то, возможно, восседал бы на троне до конца своей жизни.
Ни в коей мере Горбачев не виноват в том страшном наследстве, которое досталось ему от предыдущих поколений.
И очень горько, когда человек, обессмертивший свое имя в истории страны и мира эпохальным подвигом освобождения народов тоталитарной империи из под духовного, политического и экономического рабства, - подвергается оскорблениям и поношению со стороны своих соотечественников, в том числе – попавших на Запад и обретших свободу благодаря проводимой им политике.
Свободное копирование
