В России - 19

VII. 1862 -- 1863 гг. Пенза. Флейшман. Весна.

 Я жил в Пензе, выжидая весны, которая вскоре наступила. Сура вскрылась. Теплый знойный день отрадно действовал на состояние духа, и мы, сидя за чайным столом, весело разговаривали, когда брат Александр, возвратясь со службы, сообщил, что в городе пожар, что полиции долго не было и только благодаря распорядительности губернского лесничего Флейшмана поддерживался порядок. Подоспела пожарная команда и занялась одной стороной пожара, предоставив прекращение огня на другой стороне Флейшману, под командой которого успешно действовали желающие. В то время когда пожар уже ослабел, подъехал губернатор Александровский, вмешался в дело без толку и, увидав Флейшмана, налетел на него с криком: "Вон отсюда". Флейшман смерил его глазами и не двинулся. Губернатор схватил его за руку и крикнул полицию. "Взять его и отвести на гауптвахту"...

 Флейшмана знали все и уважали за его честность и правдивость, кроме того, он был известен как охотник на медведей, обладающий необыкновенной силой. Пять полицейских стояли перед ним и за ними высокая фигура губернатора. "Берите его! " -- крикнул губернатор. Полицейские шевельнулись, Флейшман поднял кулак и сказал, что убьет первого, который осмелится к нему подступить. Никто не тронулся. "Под арест я и сам пойду, довольно мне и слов ваших",-- сказал Флейшман, обращаясь к губернатору.

 Дикая выходка начальника губернии возбудила негодование всех присутствующих. Общее сочувствие было на стороне Флейшмана, который за свое энергическое и разумное распоряжение во время пожара был оскорблен публично и, кроме того, мог лишиться места и средств к жизни.

 Выслушав рассказ, я отправился на пожар и на дороге встретил рослого господина, гордо несущегося в дрожках на великолепном рысаке. Седок повернул свое красное лицо в мою сторону, внимательно и враждебно всматривался в меня, я ответил ему таким же взглядом, и наши глаза встретились. По описанию фигуры губернатора, я был уверен, что это был он -- высокомерный выскочка, гордившийся своим богатством и высоким положением. Догадка моя подтвердилась.

 Пожар был потушен, но почерневшие бревна местами дымились, их охраняли полицейские и пожарные. Кое-где стояло по три, по пяти человек из простонародья, закопченные и мокрые, очевидно, помогавшие тушению огня -- свидетели происходившего. Все, с кем мне приходилось говорить, были того мнения, что, если бы не лесничий, сгорело бы много более и единственно ему обязаны прекращением дальнейшего распространения огня. Он раньше всех явился и распоряжался умно. Его столкновение с губернатором, о котором рассказал нам брат, подтвердилось в точности.

 Расспросив, где живет Флейшман, я отправился к нему, позвонил, не отворяют, еще и еще... Наконец дверь отворилась, и передо мной стоял здоровенный человек в штанах и рубахе с засученными рукавами по локоть, руками, густо покрытыми волосами, в позе, готовой вступить в бой. Это был Флейшман. Лицо его выражало неудовольствие.

 Успокойтесь, сказал я, взгляните на меня, разве я похож на полицейского или чиновника. Я пришел выразить вам сочувствие и предложить свои услуги.

 Мы обнялись и поцеловались. Волнение его мало-помалу успокоилось, я расспросил об его семейном положении и материальных средствах. При этом я узнал, что губернатор отправил длинную шифрованную депешу в Петербург, и Флейшман уже получил от него приказ отправиться на гауптвахту.

 Распростившись с Флейшманом, я отправился в присутствие, где нашел его подчиненных в негодовании за оскорбление, нанесенное губернатором их уважаемому начальнику. Воспользовавшись таким настроением, я уговорил их тотчас же телеграфировать своему министру о возмутительном поведении губернатора.

 В этот же день вечером я посетил Флейшмана на гауптвахте. Вслед за тем мною была открыта подписка на пожертвование в пользу его семейства, и в два дня собрана значительная сумма, весьма пригодная на первое время для несчастного семейства.

 Отец мой, которому я написал о случившемся, ответил мне, что лично виделся с министром Зеленым, который дает место Флейшману лучше теперешнего, и куда он тотчас же может отправляться.

 Оказалось, что свет не без добрых людей. Я торжествовал, ходил на гауптвахту ежедневно, проходя в городском парке мимо дома губернатора без сюртука, положив его себе на руку по случаю жаркой погоды, и прослыл "красным" между благородным Пензенским дворянством.

 Дни стояли летние, зимние рамы были выставлены, окна отворены даже по ночам, и я с братом, с нашими женами и тещей моего брата, почтенной княгиней Оболенской, пошли гулять. Идя мимо дома, в котором жили знакомые нам сосланные поляки, Еленский и Котлубицкий, мы с братом попросили наших дам подождать на улице, а сами пошли к ним и, хотя они давно спали, приказали прислуге отворить двери. Войдя в зал, мы громко запели мотив хора гугенотов, призывавший к оружию. В недоумении проснулись поляки и со смехом выскочили к нам. Тут мы вместе с ними, хором еще раз громко пропели тот же мотив и простились, пожелав друг другу покойной ночи. Впоследствии по городу распространился слух, что мы, братья, с нашими дамами, посещаем сосланных поляков по ночам и поем с ними польские гимны. Вероятно, слух этот был пущен не без умысла, но не имел успеха. Полиция не посмела беспокоить нас после истории с Флейшманом.

 1903