"Воробьево, 2 февраля 1887 года
Друг Людя. Ничего не понимаю, точно все умерли. Истомился я весьма этими неизвестностями и ожиданиями страшно. Перестал работать -- не могу.
Получил от Михайловского телеграмму, что он будет в Москве в пятницу 30 января.
Послал в Смоленск нарочного.
Жду и волнуюсь.
Отправил в Москву через Соболевского ("Русские ведомости") письмо к Николаю Константиновичу, что телеграфирую 5 февраля, если приеду.
Опять жду смоленской почты и волнуюсь -- и опять ничего.
Посылаю новое письмо к Николаю Константиновичу (через Соболевского). Александр Николаевич мне сказал, что Михайловский, может быть, проедет ко мне. И я сообщил адрес для телеграммы.
Начинаю ждать Николая Константиновича к себе.
Получаю телеграмму от него из Петербурга. Телеграмма от 2 числа (но февраля или января -- не знаю): "Не посылай рукописи до моего письма".
Ничего не понимаю и остаюсь в полнейшем недоразумении.
Пишу в Москву к Гольцеву, чтобы узнать у Соболевского насчет моих писем и телеграммы и в Москве ли Николай Константинович.
Ответа еще не получил.
Получил от тебя письмо, и то отрадного и светлого нет ничего и есть много нового, о чем писать неудобно.
Ну, конечно, веселее мне от этого не стало.
Вообще в это время расстроился до того, что явилось еле живое состояние.
Вот какая просьба, если найдешь возможным ее исполнить. Не повидаешься ли ты с Михайловским? Прочитай ему, что до него касается, выясни и напиши. Спроси, кстати, какая судьба постигла мою рукопись о сибирской печати (писал я о ней ему не раз, писал и в Москву). Если статья не пойдет в "Северном вестнике", не вышлет ли он мне ее. Я бы попытался поместить ее в "Русской мысли".
"Воробьево, 13 апреля <1887 года>
Весна или что другое, но у меня совсем нет сил. Три недели не мог ничего делать. Если с Колей случится беда, надо будет его поддержать,-- значит, вопрос о моих силах очень важен. В 1882 году мне очень помог кумыс. Думаю, что и теперь он поможет. Но не знаю, как мне поступить. Мне необходимо что-нибудь предпринять: посоветоваться в Москве с Остроумовым и ехать на кумыс в Самару, или что он там назначит. Мне совсем нехорошо. Только помни, что в Самарскую губернию. В Москве буду совещаться с Остроумовым (считается теперь лучше Захарьина, который и стареет и небрежен)".
"Самара, 16 июня <1887 года>
Друг Людя. Из письма к Коле ты увидишь, что со мной. Повторять не буду.
После множества пожаров от той Самары, которую мы с тобою знали, не осталось и следа. Но какой некрасивый, грязный и вонючий город! Зато раскинулся в ширину и длину вдвое, чем был при нас. Мне очень тоскливо, и боюсь, .что кумыс принесет меньше пользы, чем я ожидал.
Ах, господи, господи, когда же это все кончится. Я крепко, крепко жму тебе руку. Пожалуйста, пиши".
Свободное копирование
