"<Дом предварительного заключения,> 5 августа <1884 года>
...Вчера был для меня опять приятный сюрприз. Отворяется дверь, и... ну, угадай кто? Миша! Вернулся из Крыма -- все такой же! -- и нарочно приехал в Петербург, чтобы увидаться со мною. Привез он мне из Крыма черноморскую раковину -- пепельницу и мундштук для папирос. Миша уверяет, что он пенковый, а я думаю, что из простого мелу. Я очень был рад видеть Мишу, говорил он очень много, так что остальным места не оставалось, был весел и остроумен. Забыл сказать, что, кроме пепельницы и мундштука, он привез мне икры. Сейчас видно мужчину. Женщины приносят всё сласти. У меня, кроме других сластей, накопилось шесть банок разного варенья".
"<Дом предварительного заключения,> 12 августа <1884 года>
Особенно о твоем приезде хлопочет Люба. Она думает, что, как только ты приедешь, в Петербурге немедленно наступит весна, зацветут деревья и вообще наступят какие-то чудеса. Я ей не возражал. Приезжай около 20-го, но прежде повидайся со мною. Даже и не около 20-го, а до 20-го, это нужно будет и для Коли. Может быть, тебе придется повидать его командира. А зовут его Василий Алексеевич Давыдов. Живет он в училище. Просьбу об увольнении Коли в деревню нужно подать в училище за две недели и подпись руки засвидетельствовать в полиций или у нотариуса, у них на этот счет очень строго, и прошения не засвидетельствованные остаются без исполнения.
В. А. Давыдов -- племянник Цебриковой. Хотя, как она мне говорила, она и давно его не видела, но экстренные обстоятельства иногда извиняют многое. Завтра Цебрикова будет у меня, и я попрошу ее побывать у Давыдова, чтобы навести предварительные справки".
"<Дом предварительного заключения,> 23 августа <1884 года>
Друг Людя. Доктор называет мою болезнь "старческим истощением". В таком случае это не болезнь, а "состояние", и лечиться нечего. Да в этом я и сам убедился. Нынешнюю ночь, повернувшись к стене, я почувствовал, что у меня начинается кашель, стал наблюдать, как он образуется, и утром действительно встал с кашлем. Это любопытно. Я ужасно стал чувствителен к переменам температуры и воздуха, так что могу служить вместо термометра, барометра и гигрометра. Слизистая оболочка вся расстроена. Желудок выносит только жидкое, и я не ем, по крайней мере, недели две, пью только чай и за обедом ем только суп. Лекарств у меня много, и каждое чинит что-нибудь свое, и в целом я бы, кажется, должен быть совсем починен; но починка не выходит, и я начинаю сомневаться, чтобы пословица о битой посуде была справедлива. Пока было лето -- я еще держался,, но когда почувствовал осень -- я стал распадаться на свои составные части. Самое любопытное, что я вижу, как все это делается, и наблюдаю за собой, как за какой-нибудь ретортой, стоящей в химической печке. Сил реагирующих до того во мне мало, что я не могу ни раздражаться, ни сердиться -- я только наблюдаю и понимаю. Если ты педагог, то поймешь меня и вместе с тем поймешь, почему физически слабые дети бывают обыкновенно хитры. Ну, прощай. Когда приедешь?
Умерла мать. Будь здорова и не скрипи, подобно мне. А впрочем, "все там будем", хоть я и не думал, что мой конец наступит так рано".
Свободное копирование
