Сергей Прокофьев. Дневник - 364

23 августа

На репетицию отправился опять с Мясковским, а в Царском подсел Володя Дешевов. Я имел глупость поехать без пальто, стоял нестерпимый холодина и я перед игрой согревался гимнастикой и рябиновкой. Концерт сыграли полностью, с каденциями. Перед второй частью я просил Асланова сделать побольше остановку, а то после утомительной каденцы играть ещё более утомительное скерцо нет возможности. Скерцо взяли нескоро и, по совету Мясковского, сплошь piano. Благодаря тому, оно прошло без затруднений. Финал был лучше, чем вчера.

Вернувшись с репетиции, я делал всякие поправки в партиях, сидя с Мясковским, который угощал меня кофе. Облекшись во фрак, я без четверти семь был на Царскосельском вокзале, дабы присоединиться к компании, ехавшей из Териок в Павловск меня слушать. Зоя и Лида были налицо, но Борис Захаров, который, как мне говорили, собирался - отсутствовал; он всё же должен был приехать с другим поездом в компании сестёр Ганзен: Тили, знаменитой скрипачки, и Фриды, моей давней симпатии. Жаль, что едут не с нами.

В Павловске я встретил Андреевых, Дешевова, Подушку с сестрою и много знакомых музыкантов. Концерт начался сюитой Казаченки, все схлынули в зал и я один разгуливал по опустевшей площадке в ожидании моей очереди. Волновался ли я? В полном смысле слова - нет, но и спокоен, конечно, не был. Я вошёл в артистическую; там беседовал с кем-то Андреев, зашедший поуспокоить меня. Асланов с удовольствием потирал руки, потому что сегодня приехало много критиков и музыкантов. Перед самым выходом мне вручили телеграмму. Я был крайне удивлён; телеграмма была от гурзуфского Сержа из Орла. Он сожалел, что не мог поспеть к моему концерту. Я очень развеселился. В это время служитель заявил мне, что господин Асланов уже давно за пультом, и я поспешил на эстраду. Меня встретили приветственными хлопкам. Начало Концерта я сыграл совсем спокойно, но к середине каденцы начал волноваться и Colossalo наврал. То есть, собственно говоря, оно и звучало, но все пассажи я сымпровизировал, а не сыграл, как у меня написано. По окончании первой части немного похлопали; я встал и поклонился. Асланов, согласно моей просьбе, сделал длинный промежуток между первой и второй частью, поправлял волосы, сморкался и наконец из под носового платка с улыбкой спросил, можно ли идти дальше. Я кивнул головой. Скерцо начали медленно и играть его было легко. По совету Мясковского я играл его сплошь пианиссимо. В трио разволновался и сбился, однако, поиграв вместо пассажей хроматические гаммки, я скоро вернулся в колею. Ошибка прошла незамеченной. В интермеццо я ужасно боялся перемодулировать не туда, куда следует, и действительно, такой грех случился. Чрезвычайно неприятно, когда я услышал, что оркестр играет не в том тоне, в который я попал. Однако и тут я сейчас же выпутался. Финал я играл спокойней и сошёл он лучше.

После резкого заключительного аккорда несколько моментов в зале было молчание. А в ответ на шикание стали громко аплодировать, стучать палками и кричать «бис». Я дважды выходил раскланиваться, слышал в зале крики и шиканье, и мне нравилось, что Концерт разыграл в публике страсти. Мне подали большой лавровый венок с голубыми лентами. Я был обрадован. Выйдя в третий раз, я сыграл на бис Прелюд для арфы. Опять шиканье и энергичные аплодисменты. Я сыграл Этюд №4. Опять то же. Затем скоро всё смолкло, а я распечатал конверт, приколотый к венку, ибо на голубых лентах ничего не было написано. В конверте была любительская фотография, а с неё глянули на меня все милые обитатели гурзуфской дачи. Я был тронут. В этот момент в артистической появились Андреевы. Едва я успел передать им фотографию, как прибежали Лида с Зоей и с Володей Дешевовым. За ними ворвались толпой «современники» и во главе с Каратыгиным принялись выражать мне свои восторги. Затем пришёл с похвалами Асафьев, Мясковский, Асланов. У Асланова я извинился за причинённые хлопоты и поблагодарил за аккомпанемент; расцеловались. Он говорил, что только что к нему подлетел кто-то и сердито буркнул:

- Благодарю вас, ну и поднесли!!

Я вышел на улицу. Подошли сёстры Ганзен, но Захаров не появлялся и это меня сердило. Умненькой тоже не было видно. Карнеевы звали меня в зал слушать «Шехеразаду». Им, видимо, хотелось появиться вместе со мной, как героем вечера. По окончании «Шехеразады» вся публика двинулась к выходу и тут мы столкнулись с Захаровым и двумя Ганзен. Я поздоровался с Захаровым, наша группа перекинулась с его группой несколькими словами и мы разошлись. К Лиде, Зое и мне скоро присоединился Дешевов. Мы пошли в буфет слегка поужинать. Затем пошли садиться в поезд и попали в один вагон с Захаровым и его девицами. Мы сели недалеко от них, барышни обменялись несколькими словами, после чего каждая группа болтала между собою, не обращая внимания на другую. Почему-то Лида пересела на другое место, за Лидой Зоя, за Зоей Володя. Я остался один. Тогда я повернулся к Ганзенам и сказал:

- В таком случае вы мне, быть может, позволите подсесть к вам?

Те ответили «просим» и подвинулись, давая мне место. Захаров сразу обратился ко мне с чрезвычайно лестным отзывом о Концерте. Я никак не ожидал, что ему до такой степени понравится. В общем разговоре прошёл путь до Петербурга. Мы распрощались и пошли по улице. Я под руку с Зоей и с Лидой. На Загородном мы оглянулись и увидели, что сзади в такой же комбинации следует Захаров с обеими Ганзен. Мы им закричали. Они спросили, куда мы идём. Мы отвечали, что зайдём на мою квартиру, где я переодену фрак, а затем я повезу их ночевать к их подруге на Васильевский остров.

- А вдруг у неё нельзя ночевать? - спросил Захаров. - Что вы будете тогда делать? Я уж лучше тоже провожу вас, а то не буду спокоен. Только вот мне Тилю и Фриду надо домой отвезти.

Я сказал:

- Так ты вези, а потом заезжай ко мне, мы будем тебя ждать. Первая Рота, 4.

На том порешили. Я с Карнеевыми пришёл на 1-ю Роту. Разбуженный швейцар косо посмотрел на двух дам, которых я привёл к себе в час ночи. Мы влезли в пустую квартиру. Электричество не действовало. На всех был один огарок свечки, который мы вставили в молочник. Вызвав по телефону мотор, я оставил барышень в гостиной, а сам поспешил переодеться в своей комнате. Едва я успел сбросить с себя всё, как пришёл Захаров.

- Сегодняшний день для меня - великий день, - сказал он. - Снова я в этой обстановке!

- Да, - ответил я, глядя на него.

Он протянул руку и сказал:

- Что-ж, Серёжа, забудем всё, что было!

Мы поцеловались. Из соседней комнаты девицы закричали, приветствуя наше примирение. Мы, спустившись на улицу, разместились в мотор. У Лиды разболелась голова, у Зои ныл зуб, Захаров тоже жаловался на голову и чувствовал себя не совсем по себе. Я один был вполне весел и доволен. Мы отвезли барышень на Васильевский остров и очутились в моторе вдвоём.

- Помни, Серёжа, 23 августа! - сказал Захаров.

В ответ я взял его за руку. Он сообщил мне, что через две недели покидает Питер на всю зиму и уезжает учиться в Вену. Я выразил сожаление, но очень не огорчился: для меня духовная связь была теперь важнее, чем товарищеские встречи. В разговорах о Вене прошёл путь до его дома. Завтра я с Лидой и Зоей еду на несколько дней в Териоки. Решили ехать всей компанией с Борей.

Удовлетворённый, я вернулся домой. Было почти три часа.