28 июля
Несколько слов о семье Мещерских.
Вера Николаевна - чрезвычайно интересная женщина, умная, энергичная и содержательная. Происходя из небогатой дворянской семьи Малама, она вышла замуж за инженера Мещерского. Благодаря её уму и способностям мужа, они сделали исключительно блестящую карьеру и теперь Мещерский состоит во главе нескольких заводов и крупных предприятий, получая в год сто пятьдесят тысяч рублей, не считая того, что загребает на бирже. Этой весной доктора открыли у Веры Николаевны признаки туберкулёза и посоветовали провести лето в Крыму. Всё лето она прихварывает, и это сделало её придирчивой и раздражительной. Не было дня, чтобы Вера Николаевна не разнесла своих дочерей, наипаче же доставалось Нине.
Старшая дочка Таля представляла собой интересную барышню восемнадцати лет, тонкую, томную, очень славную. Но вторая, Нина, мне нравилась больше - маленького роста, с чёрными сросшимися бровями и с дьявольски хитрым взглядом. Обе недурные музыкантши и художницы, вследствие чего пианино завалено клавирами Вагнера, а все комнаты - тюбиками с красками.
Кроме хозяев на даче жили гости: сестра Веры Николаевны с дочкой, обе настоящие провинциалки; Олег Субботин, милый молодой человек, вполне светский; художник Бобровский, цветущий мужчина лет тридцати пяти, немного скучающий в Гурзуфе, большая Талина симпатия; Serge Базавов, кузен, очень симпатичный студент, на которого по болезни Веры Николаевны были свалены все дела; наконец, Евдокия Сильвестровна, приятельница Веры Николаевны.
Обстановка такая: дача-особняк в прекрасном казённом парке, синее море, яркие лунные ночи и Нина, с первого же дня начавшая со мной вместе гулять и делать всякие глупости, за которые ей постоянно влетало от Веры Николаевны. Вообще же эти три недели я сознательно бездельничал, если не считать сорока минут, ежедневно посвящаемых учению Концерта. Немного играл в теннис, учился биллиарду, купался и брал солнечные ванны, причём тело моё стало сначала ярко- малиновым, потом шкура слезла и оно стало бурым.
На другой день мы гурьбой отправились гулять на какой-то пригорок и так там нашумели, что Вера Николаевна услыхала нас, сидя дома на даче, и сделала строгое внушение, что неприлично себя ведём и что это дурной тон.
По вечерам я гулял часто втроём с Ниной и племянницей Верой. Очевидно, я пользовался у обеих успехом, потому что Нина восклицала:
- Америка трещит!
А Вера:
— Австралия трещит!
Оказалось, что «Америка» и «Австралия» были прозвищами их предыдущих симпатий.
Вера мне не нравилась, Нина - да. Как-то она притащила альбом и заставила меня туда что-нибудь написать. Я написал приблизительно следующее:
«Это произошло в Гурзуфе 31 июля 1913. «Сейчас же принесите «Ригодон» - зычно пискнула Нина. Я послушно исполнил её приказание и принёс рукопись, сыграл и спросил, играть ли «Ригодон» в Павловске на «бис», если таковой случится. «Дрянь, не стоит!» - решила Нина. «Всё равно никому не понравится». Привыкнув всегда прислушиваться к просвещённым мнениям больших музыкантов, я и на этот раз с трепетом внимал приговору и, дабы достойным образом достойной вещью отблагодарить достойного судью, - я решил посвятить «Ригодон» (конечно по секрету) «Ниночке Мещерской».
Читая, Нина сначала злилась, но потом была польщена посвящением, пыталась даже разыгрывать «Ригодон», хотя так-таки его и не осилила.
Через пять дней после моего приезда приехала к ним подруга Тали Надя Плансон, та самая блондинка, которая мне очень нравилась ещё зимой. Теперь оказалось, что она уже невеста и через две недели свадьба.
Свободное копирование
