Пьеса Погодина драматургически интересна еще и тем, что в ней много колоритнейших маленьких ролей. Умение выписать эпизодическую роль так, чтобы в нескольких репликах раскрывалась вся жизнь человека, требует большого драматургического мастерства. Не меньшего искусства требует эпизод и от актера (секрет создания эпизода заключается прежде всего в умении найти самую яркую, самую характерную черту в образе и, сосредоточив на ней внимание, построить цельный человеческий характер).
Мастер-часовщик — один из блестящих эпизодов пьесы. Его превосходно играл в первом и играет во втором варианте спектакля Б. Петкер. Мы искали в образе и бытовую конкретность, и философский характер мышления, свойственный человеку, который всю жизнь имел дело с чем-то «абсолютным», — с временем. При полной жизненной достоверности этого чудаковатого старика образ, созданный Петкером, глубоко романтичен. Его пафос — пафос больших философских раздумий: «Распалась связь времен», но из этой распавшейся связи должно родиться что-то новое, значительное, огромное — такова центральная тема Петкера в роли часовщика. И он горд и счастлив, что именно ему, старому еврею, видевшему в жизни так много горького, довелось «научить кремлевские куранты играть “Интернационал”».
Надо сказать, что в общем, несмотря на трудности, которыми была окружена работа Смирнова, весь процесс репетиций оказался удивительно творческим, насыщенным, сосредоточенным. Вступили в силу этические традиции МХАТ — дисциплина была идеальна, отношение к работе у всех самое серьезное. Спектакль мы готовили к съезду партии, ответственность была велика.
На премьеру должны были прийти делегаты XX съезда. А за неделю до этого на художественном совете произошло сражение из-за Смирнова, которого многие не приняли. Тут в роли борца я увидела Н. Ф. Погодина. Он говорил, что целый ряд кусков его просто потряс. Он увидел одухотворенного Ленина, и у него нет ни капли сомнения в том, что Смирнова примут зрители. Он говорил, что Б. Смирнов — именно такой Ленин, какого он мечтал написать в «Курантах», — вдохновенный мечтатель, который вырывается силой своего интеллекта к громадным прозрениям.
Погодин оказался прав — любая аудитория, где бы ни игрался спектакль, горячо принимала исполнение Смирнова. Образ, им созданный, по праву занял свое место в советской Лениниане, начатой Б. Щукиным.
Есть в моей душе одно бесконечно дорогое воспоминание — я видела Владимира Ильича Ленина. Это воспоминание питало меня в течение многих лет, которые были отданы в разные периоды «Кремлевским курантам». Это было так.
Мой отец узнал от В. Д. Бонч-Бруевича, что Московский комитет партии решил отпраздновать пятидесятилетие В. И. Ленина.
Не знаю, откуда взялась во мне такая невероятная энергия, но я уговорила отца попросить у Бонч-Бруевича пропуск для меня. И вот я, тогда ученица театральной студии, прошла вместе с музыкантами в дом 15‑а на Пушкинской улице (бывшая Большая Дмитровка), где в те времена располагался Московский комитет партии. В этом доме я бывала много раз, там помещался Литературно-художественный кружок.
Степень моего волнения была огромной. Минуты, пока часовой проверял пропуск, казались мне вечными. Я была уверена, что в последний момент все изменится и я не увижу Ленина.
Наконец, я прошла в зал. Там я встретила друга моей юности Б. В. Гольцева. Удивленный моим присутствием, он все же взял шефство надо мной, и мы уселись с ним очень близко от эстрады, справа. Гольцев сказал мне, что Ленин отказался присутствовать на чествовании, но говорят, что тов. Мясникову, секретарю МК партии, удалось уговорить его приехать на концерт.
Собрание началось без Ленина. Выступавших было много. Я запомнила А. В. Луначарского, которого уже несколько раз слушала в Политехническом музее. Помню высокую фигуру А. М. Горького, его глухой голос, жест руки, спокойно разрезающий воздух, и слова, которые, как будто приобретая форму, застывали и держались над залом, весомые и красивые. Горький сравнивал Ленина с Христофором Колумбом, с Петром Великим, говорил о том, что Ленин несет счастье всему миру. Помню, как он несколько раз сказал: счастье, счастье, счастье — и мне подумалось, что это слово звучит у него так, будто он сам очень хочет его, но оно ему пока неведомо. А потом приехали Владимир Ильич и Крупская. Такой овации я никогда, конечно, не слыхала, и сама себя вела так, что Гольцеву пришлось усаживать меня на стул, а взглянув на него, я увидела, что и у него лицо сияет.
Потом все как-то мгновенно успокоилось и начал говорить Ленин. Я тогда еще ничего не слыхала о том, как он выглядит, как говорит, даже не видела его фотографий. Легкая картавость, своеобразный тембр голоса и невероятная стремительность мысли — все было ново, захватывало огромным обаянием. Он с непередаваемым юмором поблагодарил за то, что ему разрешили не присутствовать на юбилейных речах, а затем серьезно, резко, сурово говорил об опасности зазнайства. Потом он говорил о будущем, о том, что впереди еще большие трудности.
Я никогда, ни до, ни после этого вечера, не видела, чтобы человеку была свойственна такая магнетическая заразительность. Он был абсолютно свободен, в нем не было ни тени превосходства, и вместе с тем каждым своим словом он вел куда-то вперед…
Добровейн сел за рояль и сыграл «Аппассионату», и я смотрела, как Ленин слушал музыку… Потом мы с Гольцевым всю ночь бродили по Москве. Прошло много лет, и на премьере «Кремлевских курантов» мы встретились с Гольцевым. В антракте, увидев его, я забыла на несколько минут свои режиссерские обязанности, и мы стали вспоминать с ним тот вечер и тот громадный, душевный подъем, который нам выпало счастье испытать…
… Итак, «Куранты» опять увидели свет рампы. Им предстояла долгая жизнь.
Спектакль идет до сих пор, не раз его вывозили за границу. Но об этом я узнаю уже из статей в газетах…
Свободное копирование
