Дневник (1898-1903) - 4

14 октября 98

В сегодняшнем No "Спб. Ведомостей", со слов "Русского Труда" рассказывается маленькая проделка Грингмута, арендатора "Моск. Вед." и столпа российского консерватизма. До сих пор еще наш консерватизм так связан с субсидиями и пособиями, что от них до мошенничества и хищения один только шаг. Недавно (года два) контроль уличил князя Мещерского в шашнях самого неблаговидного характера с железно-дорожными об'явлениями. Теперь Грингмут пойман на дрянном плутовстве с пересылкой газет в железнодорожные киоски. Этот господин ухитрился как-то взять без торгов книжную торговлю в киосках нескольких жел. дорог за бесценок. Но и этого ему показалось мало: на днях составлен протокол, раскрывший организацию тайной, бесплатной пересылки газет и книг, без оплаты железнодорожного тарифа или почтовых расходов. Оказалось, что непосредственно уличен брат Грингмута, действовавший в качестве его главного распорядителя и поверенного.

В этом же году Симонов (нынешний председатель Астраханского суда) передавал мне, что он лично вел следствие в Москве о растрате Гиляровым-Платоновым {Н. П. Гиляров-Платонов, публицист патриотического направления, издатель газеты "Современные Известия".} денег, собиравшихся в то время на "братьев славян". Факт растраты установлен, но дело прекращено под значительным давлением тогдашнего ген.-губернатора -- по причинам чисто формальным {"Подробно записано в моем календарике на 98 год" (Прим. автора). В этой записи, занесенной без обозначения даты на стр. 127--130 записи, книжки, говорится, что дело о растрате возникло по доносу, сделанному на Гил.-Платонова его бывшей любовницей. "Обвинительный акт был составлен и предание суду должно было состояться непременно, но в это время вмешался всесильный ген.-губ. города Москвы кн. Долгоруков и... "патриот" вышел сух из этой очень грязной воды.-- Палата прекратила дело на том основании, что будто растрата есть нарушение доверия, и нужна наличность потерпевшего, т. е. жалобщика. (А доносчица жалобщицей считаться не может)".}.

Недели две назад я слышал, что в Петербурге появился некто Медведский {К. П. Медведский, бывш. сотрудник "Русского Вестника".}. После его доноса на "Русское Богатство", подкладка которого разоблачена Михайловским {Здесь речь идет о политическом доносе, направленном против "Русск. Богатства" и лично против Михайловского; Медведский выступил с этим доносом в своих "Литературно-общественных заметках" ("Русск. Вестник" 1896 г.). Ответ Михайловского появился в "Русск. Богатстве" 1896 г. кн. V и IX.} и подхвачена зло и остроумно Бурениным,-- он был удален даже из "Русского Вестника" и приютился в "Моск. Ведомостях". Теперь он "разошелся" с редакцией, приехал в Петербург и юлит около "либеральных" редакций, предлагая какие-то "разоблачения" относительно недавних друзей. Пока, кажется, ему еще не удалось продать эти разоблачения. А материала, вероятно, достаточно! Говорят, будто это он доставил сведения о "железнодорожной" истории Грингмута. Последний, испугавшись дальнейших "разоблачений", опять вернул Медведского в лоно редакции. Таким образом, консервативная дружина Страстного бульвара опять в полном сборе. Впрочем, это слухи.

Возвращаюсь к Гейне:

"Писатель, говорит он, который желает содействовать социальному перевороту, должен опережать на целое столетие свое время... Наоборот -- трибун, намеревающийся произвести переворот политический, не должен слишком отдаляться от масс". ("Французские обстоятельства", стр. 183, старое издание).

Гейне описывает ад. В первом ряду жарились католики, во 2-м евреи, в третьем язычники,

"которые, как и евреи, не могут принять участия в вечном блаженстве и должны вечно жариться. Я слышал, как один из них  завопил из своего горшка: "Умилосердитесь надо мною, я был Сократ, мудрейший из смертных, я учил истине и справедливости и пожертвовал жизнию за добродетель". Но дюжий глупый чорт не переставал работать и только проворчал: "Толкуй там, все язычники должны жариться, и нам ни для кого нельзя сделать исключения".

(Путев. карт. Идеи. Книга Легран, старое изд. стр. 149).

Гораций советует писателю "оставлять сочинения на 9 л. в портфеле (nonum prematur in annum)".

"...Я сам не из числа умных людей,--писал Гейне (в книге Легран),-- но примкнул к этой партии и уже 5588 лет мы ведем войну с дураками... Правда, что умные не считают меня равным себе, и я часто слышу их скрытое хихикание. Я очень хорошо слышу, но делаю вид, что не замечаю. Сердце мое обливается кровью, и когда я остаюсь один, то начинаю плакать. Я знаю, что мое положение неестественно; все что я делаю, умным кажется глупостью, а дуракам -- преступлением. Они ненавидят меня, и я чувствую тяжесть поговорки: "камень тяжел и песок есть бремя, но гнев дурака тяжеле того и другого". Совершенно справедливо, что я разорвал самые священные узы, потому что мне приходилось (было суждено ?) {Замечание В. Г.} жить и умереть между дураками. И как привольно жилось-бы мне с этими людьми! Захоти я вернуться к ним, они и теперь приняли бы меня с распростертыми об`ятиями... Позвольте мне, сударыня, выронить слезу трогательного волнения! Ах, и я пил бы с ними пунш до тех пор, пока меня посетило бы вдохновение, и тогда они отнесли-бы меня в портшезе домой... один подал бы мне туфли, другой -- шелковый халат, третий -- ночной колпак, и они сделали-бы меня экстраординарным профессором или президентом миссионерского общества, или директором музея римских древностей. Мое добродушие, моя вера, мое вдохновение могли-бы принести много пользы именно для меня самого. Наконец, мое отличное поэтическое дарование оказывало бы мне услуги в дни рождений и свадеб знатных особ, и было-бы совсем недурно, если-бы в большом национальном эпосе я воспел всех тех героев, о которых мы самым положительным образом знаем, что из их истлевших трупов выползли черви, выдающие себя за их потомков..."

".....Ах, все это правда, но что же мне делать, когда у меня эта несчастная страсть к разуму! Я люблю его, несмотря на то, что он не отвечает мне тем-же" (Ib. 226--229).

"Я право не знаю, стою ли я, чтобы когда-нибудь украсили мой гроб лавровым венком. Поэзия, как ни любил я ее, была для меня всегда лишь священною игрушкою или освященным средством для небесных целей. Я никогда не придавал большой цены славе поэта и хвалить-ли или бранить будут мои песни,-- это меня мало беспокоит. Но я желаю, чтобы на гроб мой положили меч, потому что я был храбрым солдатом в войне за свободу" ("Италия" 120).