10 октября 1898
Людвиг Берне говорил Гейне при свидании во Франкфурте в 1827 году:
"С приобретением собственности и притом приобретением ломким -- являются страх и рабство. Еще недавно я имел несчастие приобрести отличный чайный сервиз; чайник был удивительно красиво вызолочен, на сахарнице было изображено супружеское счастие в виде лобызающейся четы, на одной чашке -- башня св. Екатерины, на другой -- гауптвахта, на остальных -- всё родные ландшафты. Теперь я постоянно мучусь мыслию, что мне придется бежать. Как тогда я успею упаковать все эти чашки и особенно большой чайник... Да, мы, люди, странные чудаки! Тот самый человек, который, для сохранения свободы в мнениях рискнет, может быть, спокойствием и радостию своей жизни, и даже самою жизнию, не захочет потерять какие-нибудь две-три чашки, и, чтобы сохранить свой чайник, останется безмолвным рабом. Право, я чувствую, как этот проклятый фарфор давит меня в то время, как я пишу: я становлюсь таким кротким, таким осторожным, таким боязливым...
В конце речи Берне добродушно засмеялся и воскликнул:
-- Но я еще достаточно силен для того, чтоб разбить мои фарфоровые оковы, и пусть только попробуют разгорячить меня, красивый вызолоченный чайник полетит в окно вместе с сахарницей и супружеским счастием, и башней св. Екатерины, и гауптвахтой, и родными ландшафтами, и я снова сделаюсь таким же свободным человеком, каким был прежде". ("Людвиг Берне" кн. I, 160).
Очень скоро Берне доказал это и действительно выкинул за окно свои фарфоровые оковы.
Вообще, в этой части своих воспоминаний на Гейне видимо пахнуло искренностию и вообще настроением его молодости: фигура Берне нарисована живо и чрезвычайно симпатичными чертами, несмотря на то, что сквозь рисунок проглядывают суб'ективные черты Гейне: высокомерие поэта и художника по отношению к политику. "Поэты -- не политики",-- говорил впоследствии Бисмарк {Бисмарк (1815--1898), германский канцлер.}, большой поклонник Гейне, когда при нем упрекали память последнего в том, будто он принял пенсию от Гизо {Гизо (1787--1874) французск. историк и госуд. деятель.}. -- "К тому-же,-- добавил он,-- я сам дал-бы пенсию такому поэту, как Гейне".
Несомненно, что "политика -- часто враг поэзии. Она сушит, она озлобляет, она заставляет прокалывать всех людей булавками гражданского негодования и рассаживать их в коллекции, классифицированные по слишком узкому принципу: чудесная бабочка окажется рядом с отвратительной гусеницей не потому, что они стадии одной и той же эволюции, а потому, что на крыле у бабочки и на брюхе гусеницы окажутся полоски одних и тех-же "политических цветов" -- белого легитимизма или трехцветной республики".
Да, все это несомненно, и вот откуда вражда Гейне к Берневскому типу: сам поэт был вовлечен в политику, сам он писал такие же кровожадности {См. например, его пророчества в книге о Германии относительно предстоящей германской революции, перед которой даже французская покажется жалкой шуткой. (Прим. В. К.)}, в которых потом упрекал Берне, сам готов был булавкой гражданского негодования проколоть даже великого поэта -- Вольфганга Гете. Но поэт, наконец восстал против политика, тем более, что Гейне не мог не чувствовать, при всем своем художественном высокомерии,-- что он, как политик, гораздо ниже Берне. У Берне все было цельно и искренно. У Гейне -- много поэтических декораций. Ни Гизо, ни Бисмарк никогда-бы не выразили желания дать пенсию Людвигу Берне, потому что -- да об этом просто не могло быть и мысли. Вообще, "Парижские письма" Берне, несмотря на все высокомерные выходки Гейне против их стиля и их настроения -- живут так-же долго, как и соответствующие произведения самого поэта-критика. И особенно, на нас, русских, спустя почти три четверти века,-- от книги Берне веет всею едкостью нашей современной политики, и при всей узости этого настроения -- также и глубокой, искренней, подымающей нотой гражданского негодования. Пока люди сидят в тюрьме,-- естественно, что их кругозор ограничивается ее стенами, и их лучшие истинно человеческие стремления -- обращаются на то, чтобы сломать в тюрьме решетку. Иногда поэтам сами тюремщики предлагают прогуляться по лугам и полям (порой на длинной цепочке). Ну, что-ж, остальные заключенные не все осуждают за это поэтов. Но и не все поэты принимают предложение,-- это тоже естественно... Потому что бывают времена, когда поэты, как-то невольно, делаются политиками и порой совершенно искренними.
1 августа 1830 года, в письме с Гельголанда Гейне писал:
"...Я снова примирился с морем, и мы снова сидим по вечерам вместе и ведем таинственные разговоры. Да, я хочу совершенно оставить политику и философию и снова предаться созерцанию природы и искусства. Право, все эти мучения и труды совершенно бесполезны -- Мир не может стоять на одном месте, но совершает постоянное круговое вращение, не приносящее результатов. Прежде, когда я еще был молод и неопытен меня услаждали прекрасные стихи Байрона:
"Волны уходят одна за другою и одна за другою разбиваются и рассыпаются на берегу, но самое море постоянно идет вперед".
Ах, кто долго смотрит на это явление природы, тот замечает, что ушедшее вперед море снова возвращается в свое прежнее русло, потом снова и так-же порывисто старается опять уйти вперед, наконец, опять малодушно бросается бить отбой, и, беспрерывно повторяя этот маневр, все таки остается на одном и том же месте... Человечество также движется по этим законам природы... Сегодня новый месяц и несмотря на всю тоскливую жажду сомнения, мучащую мою душу, в нее прокрадываются чудные предчувствия. В эту минуту в мире происходит что-то необыкновенное. Море пахнет пирожками, а тучи прошедшею ночью глядели так печально, так сумрачно. В час вечерних сумерек я бродил одинокий по берегу. Вокруг царствовала торжественная тишина. Небо походило на купол готической церкви -- Волны шумели; бурные песни вылетали из них, то разражаясь болезненно-отчаянными звуками, то исполняясь великого торжества. Надо мною проносился воздушный караван белых облачных призраков, которые были похожи на людей, шедших в печальной процессии с преклоненными головами и глубокомысленными взорами. Они как будто следовали за чьим-то гробом. Кого хоронят? Кто умер?-- спрашивал я себя. Не великий-ли Пан умер".
Это письмо помечено 1 августа, а 6 августа Гейне пишет восторженный привет июльской революции. В то время, как море и небо, в чудной картине, веяли на него похоронной процессией -- в Париже народ (море) еще раз двинулся вперед и похоронил средние века в лице последнего из царствовавших Бурбонов. Грешный человек,-- я не верю в предчувствия и мне сильно кажется, что чудесная картина явилась в воображении Гейне уже после того, как пришли газеты... Может быть, я и ошибаюсь, но мне кажется даже, что в ней два ясных напластования: одно -- "предчувствие" июльской революции и похорон прошлого,-- другое (жареные пирожки, которыми пахнет море) -- позднейшая ирония поэта Гейне по адресу политика -- Берне. Он предчувствовал во 1-х, что в то время, когда он слушал прибой в Гельголланде,-- народное море Парижа хоронило прошлое Франции. И во вторых -- он предчувствовал еще, что "море останется на одном месте", что глупому морю только чудится запах жареных пирожков. Слишком уж сложное поэтическое предчувствие, и мне очень интересно, существует ли историческая критика этих писем из Гельголланда, вставленных поэтому между 1-й и 3-й частями его воспоминаний о Берне, много лет спустя, как они были написаны. Во всяком случае -- эти письма -- апофеоз поэтического темперамента своему таинственному предвидению и ирония поэта по адресу политика. Кончаются письма ("девять лет спустя") скептическими замечаниями:
......"серебряные волосы, которые в моем воображении так величественно развевались по плечам Лафайета {Маркиз Лафайет (1757--1834) знаменитый франц. политическ. деятель, участник великой революции.}, героя обоих миров, превратились, при близком рассмотрении, в парик коричневого цвета, скудно прикрывающий узкий череп"...
Все остальное изменилось соответствующим образом.
Еще очень красивое место из тех-же писем с Гельголланда:
"В то время, как войско короля герулов сражалось с лангобардами, король герульский спокойно сидел в своей палатке и играл в шахматы. Он грозил смертью каждому, кто принесет ему весть о поражении. Часовой, который, сидя на дереве, следил за ходом битвы, постоянно кричал: "Мы побеждаем, мы побеждаем!" Наконец он произнес с громким стоном: "Несчастный король, несчастный народ герульский!" Тогда только король заметил, что битва проиграна, но было уже поздно, потому что лангобарды в то-же время проникли в его палатку и убили его."
Эту историю из Павла Варнефрида автор читал, когда с материка получился толстый пакет с газетами, в которых было известие о падении Карла X.
"Он так же, как и король герулов, сидел за шахматами, когда победители вторглись в его палатку... Он никогда не хотел слушать правду. Он преклонял слух только ко лжи своих придворных. Они постоянно восклицали: "Мы побеждаем, мы побеждаем". С глубоким удивлением оглянулся он вокруг себя, когда Journal des Débats, как некогда вестник короля герулов, внезапно воскликнул: "Malheureux roi! Malheureuse France!"
С тех пор герульские короли совсем перевелись в Западной Европе, или вернее -- перевелись такие вестники. Чтобы вместе с восклицанием "несчастный король!" -- не слышать также восклицания: "несчастная страна" -- все зап.-европейские народы заставляют вестников тревожить слух королей всякими вестями,-- хотят ли они или не хотят слушать. Иногда бедным королям не дают даже спать и это тем более досадно, что и распорядиться то приходится совсем не им. Герульские короли теперь живут еще только на востоке Европы... К одному -- бедному падишаху,-- правда лонгобарды уже врываются в палатку. Но зато другой слышит все еще крики вестника: "Мы побеждаем! Мы побеждаем!" Порой,-- эти крики поддерживают даже, для удовольствия последнего из герульских королей в Европе -- даже некоторые хитрецы из стана лонгобардов!
-- "Ах,-- говорил Берне, вздыхая. -- Как путник в жаркое летнее время тоскует по свежей прохлаждающей воде, так часто я тоскую по свежим прохлаждающим глупостям, которые могут только цвести на почве нашей отчизны. Это такие глубокомысленные, такие меланхолически-веселые глупости, что сердце ликует при виде их. Здесь, у французов глупости так сухи, так поверхностны, так рассудительны, что не доставляют никакого удовольствия тому, кто привык к лучшему. Вот почему во Франции я с каждым днем буду становиться сердитее и печальнее и наконец умру. (Книга 111, 248).
Это место удивительно свежо теперь для нас: какие сочные, веселые глупости приходится нам теперь читать в родной прессе. Но только на родине-то именно эти фрукты не так вкусны: их приходится есть из-под цензурной палки.
Удивительна также грустная параллель между тогдашним временем для Германии и теперешним нашим в следующем сне. Какой-то ремесленник, побывавший в Америке, рассказывал Берне что в сев. американских городах по улицам ползают очень большие черепахи, у которых на спинах написано мелом, в какой гостинице в какой именно день оне попадут в суп à la tortue... И представьте, говорил Берне, что ночью я вдруг увидел во сне моих друзей немецких патриотов, превращенных в таких же черепах; они спокойно ползали взад и вперед, а на спине у каждого точно также было большими буквами обозначено, в какой день и в каком именно месте его бросят в проклятый суповый котел (249).
Гейне: "Глупость моих ближних никогда не умрет, потому что мудрость существует только в единственном числе и имеет свои определенные границы, а глупостей -- тысяча и все они безграничны. Ученый юрист Шупп говорит даже, что на свете дураков больше, чем людей" (Путев. карт., Книга Легран, 216).
"Камень тяжел и песок есть бремя, но гнев дурака тяжелее того и другого". (227).
Под конец, художник-портретист опять берет у Гейне перевес над антагонистом политика -- поэтом, и из под его пера опять встает образ настоящего Берне.
"Он -- великий боец, который так мужественно бился на нашей политической арене и стяжал себе, если не лавровый, то уж конечно дубовый венок". (269).
Раньше Гейне насмехался над "Парижскими письмами":
"Боже мой! Какие страшные обороты речи, какие преступные глаголы! Какие революционные винительные падежи, какие повелительные наклонения, какие антиполицейские вопросительные знаки".
И затем поэт удивляется и иронизирует. Теперь же он пишет:
"Парижские Письма" в отношении к слогу стоят гораздо выше, чем прежние сочинения Берне, в которых короткие периоды вызывают невыносимое однообразие и доказывают почти ребяческую беспомощность. Эти короткие периоды больше и больше пропадают в "Парижских письмах", где необузданная страсть порывисто переходит в периоды более обширные, более полные, и где они, достигнув колоссальной величины, катятся, прекрасные и законченные, как будто в постройке их участвовало высшее искусство".
Статья же о Менцеле-французоеде -- это уже
"светлое озеро, в котором небо отражается со всеми своими звездами, а дух Берне плавает на нем, как прекрасный лебедь, спокойно стряхивая с себя оскорбления, которыми чернь пачкала его белые перья" (273)...
И при этом...
"из его сердца вылетают трогательнейшие безискусственные звуки патриотического чувства -- вылетают точно стыдливые признания, которых человек уже не может удержать в последнюю минуту своей жизни и которые представляют скорее рыдания, чем слова. Смерть стоит тут-же и кивает головой, как неопровержимый свидетель правды, этих признаний!"
"Да, он был не только хороший писатель, но и великий патриот!" (282).
Свободное копирование
