Дневник (1898-1903) - 1

1898 год[1]

Un roman s'est un miroir, qu'on promène le long d'un chemin. Saint Rèal[2].

3 октября 98 г. [Петербург]

Перечитываю Гейне {Генрих Гейне (1798--1856) великий германский поэт, публицист и критик. Здесь речь идет о его публицистике.}, -- удивительно здоровое чтение. У меня теперь есть очень хорошее средство отличить здоровое чтение от нездорового. Теперь моя бессонница проходит, но нервы все еще болезненно напрягаются {В. Г. заболел острой бессоницей летом 1896 г. в результате переутомления связанного с "мултанским делом", в котором он выступал в качестве защитника. Бессоница эта трудно поддавалась лечению, неоднократно возвращалась впоследствии и значительно подорвала здоровье писателя.}. Мне трудно читать некоторые газеты, и одно время в Петербурге я следил за новостями по "Русским Ведомостям". Эту газету я могу читать в периоды наибольшего расстройства. Целые бессонные ночи напролет я проводил за Толстым,-- перечитав "Войну и Мир", "Анну Каренину", "Казаков". Теперь читаю то Берне {Людвиг Берне (1786--1837), знаменитый германский публицист и критик.}, то Гейне, и не могу воздержаться от некоторых выписок {Эти выписки часто представляют собою неточное воспроизведение мест, остановивших на себе внимание В. Г.}.

Между прочим:

"Когда в Амстердамской синагоге проклинали Баруха Спинозу, то трубили в рог, называемый шофар. Должно быть с этим рогом были связаны какие-нибудь ужасные представления, ибо в жизни Соломона Маймона рассказано, что однажды альтонский раввин вознамерился возвратить его, ученика Канта, к вере отцов, и когда он упорствовал в своей филосовской ереси, раввин пригрозил ему и, показав шофар, мрачно спросил: "Знаешь-ли ты это?" Когда же ученик Канта спокойно ответил: "Знаю, это козлиный рог", -- раввин от ужаса упал навзничь" {Сочинения Генриха Гейне в переводе русских писателей под ред. П. Вейнберга, Спб. 1865 г. т. V. "О Германии". (Все дальнейшие цитаты из Гейне приводятся по этому-же изданию).}

Сколько еще у нас таких шофаров и сколько наших раввинов упадут навзничь если-бы сказать им: знаю, это козлиный рог.

Или: "Рассказывают, что один английский механик, придумывавший всякие хитрые машины, попытался, наконец, сработать механического человека и успел в этом. Дело рук его могло двигаться и действовать подобно человеку; оно носило в своей кожаной груди нечто в роде человеческих чувствований, не очень отличавшихся, -- прибавляет Гейне,-- от обычных чувствований англичан, оно могло передавать свои ощущения членораздельными звуками, и слышавшийся тогда шум колес, пружин и рычагов, производил впечатление настоящего английского выговора. Одним словом, автомат был совершенный джентльмен, но чтобы стать человеком ему недоставало только души... Бедное создание, сознав свое несовершенство, денно и нощно беспокоило своего творца, умоляя даровать ему душу. Эти неотступные мольбы так надоели бедному художнику, что он убежал от своего лучшего произведения. Но человек-машина тотчас же берет лошадей, преследует его по всему материку, неотступно следит по его пятам, иногда ловит его и скрежещет ему в уши: Give me a soul! (дай мне душу!). -- Эти два лица,-- говорит Гейне,-- мы встречаем теперь во всех странах... Одна часть народа изнемогает от своего механического существования и требует себе души, тогда как другая от этого требования претерпевает настоящую пытку, и ни одна из них уже не может успокоиться у себя дома"...

"Старый Фонтенель был, может быть, прав, когда говорил: "Если бы я сжимал в моей руке все мысли здешнего мира, то ни за что не раскрыл бы ее". Я думаю совершенно иначе. Если бы я держал в руке все мысли этого мира, я, может быть, попросил-бы вас немедленно отсечь эту руку; но во всяком случае не долго держал бы ее сжатою. Я не рожден тюремщиком мысли,-- видит Бог! я бы освободил их. Пусть преобразятся они в страшные дела, пусть низвергнутся на все страны, как неистовая вакханалия, пусть порвут своими тирсами самые невинные наши цветы, пусть вломятся в наши больницы и совлекут с одра старый больной мир ... сердце мое обольется кровью и сам я понесу от этого вред. Потому что, увы! -- я тоже принадлежу к этому старому больному миру, и справедливо говорит поэт: сколько ни смейся над своими костылями, лучше ходить от этого не станешь. Я болен сильнее всех вас и тем более заслуживаю сожаления, что знаю, как дорого здоровье."

"В Гете находили ту связь между гением и физиономией, которой мы требуем от людей замечательных". Гейне (Романтич. Школа 243).

Определение романтизма у Гейне узко и односторонне: романтизм по его мнению всегда символичен: образ у него не покрывает идеи, за ним всегда парабола. Тогда как образ классический покрывает сам себя и за ним ничего более не скрыто: Юпитер есть Юпитер, определенный ясный образ, и его действия означают только, то, что он делал.

Ошибка Гейне в том, что он определял романтизм одним лишь сравнением с классицизмом, забывая, что оба подлежат более общему определению.

"Поэзия наша дряхла,-- говорили братья Шлегели,-- муза похожа на старуху с самопрялкой; купидон наш -- уже не белокурый ребенок, а морщиноватый карлик, покрытый сединами. Чувства наши увяли, воображение высохло. Нам нужно освежиться, нужно поискать забытых живительных источников наивной и простой средневековой поэзии, дабы оттуда брызнула на нас вода жизни". И наш народ, сухой и изможденный, не заставил вторично взывать к себе. Особенно несчастные пересохшие глотки, томившиеся в песчаных степях Пруссии, вдруг пожелали ожить и поюнеть, бросились к чудодейственным источникам, стали пить, глотать, бражничать. Но тут с ними случилась та-же история, что с одной старухой горничной, о которой рассказывают следующее; заметив, что у госпожи ее есть волшебный элексир, молодящий старух, она, воспользовавшись отсутствием барыни, схватила флакон; но вместо того, чтобы отпить несколько капель, хватила сразу половину, отчего вдруг, благодаря волшебному св[ойству] элексира, не только помолодела, но обратилась в крошечного ребенка. То-же самое случилось и с нашим знаменитым Тиком, лучшим поэтом школы: он так много зачерпнул из народных книг и поэтов средневековых школ, что стал совершенно дитятей и дошел до того наивного лепетания, которым так старается восхищаться m-me Сталь. Она сама признается (однако), что ей чрезвычайно курьезно слышать, когда какое-нибудь лицо в драме начинает свой монолог такими словами; "Я, храбрый Бонифаций, и пришел сказать вам" и пр.

".....Тик представлял образцами младенческие шаги искусства. Он советовал всем подражать младенчеству и благочестию этих произведений, младенчеству, высказывающемуся именно в беспомощности их технической стороны. О Рафаэле тогда не хотели и слышать, об его учителе Перуджино -- то же самое; впрочем последнего ставили выше, находя в его произведениях остатки той величественности, полноте которой благоговейно удивлялись на картинах бессмертного Фра Джиованно-Анжелико да Фиезоле. Кто хочет составить себе понятие о вкусе энтузиастов того времени, пусть с'ездит в Лувр, где висят лучшие картины этих старых художников, служившие в то время предметом благоговейного удивления, а если у кого нибудь есть желание познакомиться с массой литераторов, подражавших в то время всевозможным средневековым живописцам и поэтам,-- пусть отправится в Шарантон, парижский дом сумасшедших". (205).

Следующий шаг -- реакция, обращение к старому.

".....Ставя высоко старых средневековых художников и удивляясь их произведениям, обыкновенно говорили, что они своим совершенством обязаны тому обстоятельству, что верили в развиваемую ими тему и в простоте своей, чуждой искусства, могли идти гораздо дальше позднейших, неверующих художников,-- правда более искусных в технике, но зато лишенных веры. Вера то и производила (в стариках) чудеса... А потому с тех пор художники, смотревшие на искусство серьезно и желавшие подражать неиз'яснимому мистицизму древних произведений, решились предпринять странствие к той же Иппокрене, где старые мастера также почерпали свой священный энтузиазм: они отправились в Рим, где наместник Христа должен был молоком своей ослицы укрепить силы чахоточного немецкого искусства -- словом, они удалились на лоно едино-спасающей римско-католической апостольской церкви"... (210).

Таким образом началось великое пилигримство немецкой романтической школы в райскую Каноссу: философ Фридрих Шлегель, поэт Людвиг Тик, Новалис, Захарий Вернер, Шутц, Карове, Мюллер... всё это были романтики-протестанты, перешедшие в католицизм.

Романтический "лазоревый цветок", олицтворение тоски по неуловимом и неизвестном, получил начало в романе Новалиса (Гарденберга) {Новалис (1772--1801), поэт, представитель раннего немецкого романтизма.}. В романе главный герой, Генрих Офтердинген, певец, состязавшийся некогда в замке Вартбурге с Клингсором Венгерским (побежденный должен был умереть). Первые главы романа Новалиса показывают нам поэта в Эйзенахе, в отеческом доме.

"Родители заснули, на часах раздается монотонный тик-так; ветер дует в окна, лунный свет повременам освещает комнату"...

"Молодой человек тяжело метался на кровати, думая о чужеземце и его рассказах. "Не богатства,-- говорил он себе,-- наполнили мою душу такими невыразимыми желаниями,-- от меня далеко всякое корыстолюбие. Но мне бесконечно хочется увидеть этот лазоревый цветок, о котором он говорил. Он непрестанно занимает мои мысли, ни о чем другом я не могу думать... Мне кажется, что вся жизнь моя былаттолько сном, что я заснул в другом мире и теперь только пробудился. В мире, в котором я живу обыкновенно, кто станет заниматься лазоревым цветком? Кто в этом мире когда либо слышал, чтоб цветок мог внушить живую страсть?" {Гейне. "Рокантич. Школа", т. V стр. 301.}

Такими словами начинается "Генрих Офтердинген". Роман Новалиса превосходно выразил романтическое томление,-- но и автор и герой его ошибались, думая, что страсть, внушаемая лазоревым цветком, есть страсть живая. Это страсть бесплодная, бледная и сомнабулическая, как цветок, выросший лишь на лунном свете!..

Афоризм:

"Люди обыкновенно скоро забывают имена своих благодетелей; имена людей честных и добрых, трудившихся для блага своих сограждан, редко раздаются в устах народа, и его тяжелая память хранит только имена притеснителей, да лютых героев войны. Дерево человечества забывает молчаливого садовника, который берег его от холода, поливал, чтобы оно не засохло и защищал от вредных насекомых; но оно верно хранит имена, вырезанные на коре его острою сталью, и, возрастая, передает их будущим поколениям (321).

Гейне очень презрительно относился к провинции.

"Под Франциею,-- писал он,-- я разумею Париж, а не провинции; потому что то, что думает провинция, такая-же пустая вещь, как то, что думают наши ноги. Средоточие наших мыслей находится в голове. Мне говорили, что французские провинциалы -- хорошие католики. Я не могу ни утверждать, ни отрицать это; люди, которых я видел в провинции, все были похожи на верстовые столбы, на лбу которых было обозначено их большее или меньшее удаление от Парижа" (378). (О Германии).