Дневник (1895-1898) - 127

20 янв.

На днях предостережение "Мировым Отголоскам" "за легкомысленную и вредную" статью об аграрной реформе. -- Вчера об'явлено о применении примечания к ст. 144 к газ. "Сибирь" (особый порядок представления NoNo в цензуру) -- за опубликование верных фактов (об изнасиловании арестантки смотрителем и о самодурстве какого-то сибирского прокурора). Соловьев об'явил войну обличительному направлению.

16 января я получил телеграмму из Вятки: "Висим на волоске, при Клингенберге {Клингенберг -- вятский губернатор.} -- два лица не утверждены редактором. Помогите узнать причины. Голубев {П. А. Голубев, сотрудник "Вятского Края", знакомый В. Г.}". Это вопль редакции "Вятского Края". Прочитал телеграмму в заседании юридич. комиссии при союзе писателей, в которой заседают: Таганцев {Н. С. Таганцев, известный криминалист, первоприсутствующий кассационного департамента сената.}, Спасович {В. Д. Спасович -- известный юрист.}, Арсеньев {К. К. Арсеньев -- крупный юрист и писатель, редактор "Вестника Европы".}, Бильбасов {В. А. Бильбасов, историк.} и др. На другой день, в понедельник ко мне явился Бильбасов и сообщил, что он "говорил по телефону" об этом деле с Ив. Л. Горемыкиным (мин. вн. дел), и тот посоветовал ему прежде всего поговорить с самим Клингенбергом. У Бильбасова по субботам обедают разные сливки военно-административного мира, и за обедом хозяин спросил, "не знает ли кто негодяя Клингенберга". Отозвался ген. Сухотин, к которому Клингенберг просится в начальники какой то части. Заручившись его карточкой, Бильбасов отправился к Клингенбергу и беседовал с ним около часу. В результате, Клингенберг, вероятно, несколько удивленный толками в Петербурге о несчастной газетке, которую он душит где-то в далекой Вятке, обещал содействовать утверждению редактора и т. д.

Выйдет-ли что-нибудь из этого -- сказать трудно. Бильбасов, бывший редактор "Голоса", получивший миллионное насл[едство] Краевского {А. А. Краевский, основатель и издатель газеты "Голос".} -- тип очень любопытный. "Всегда надо найти ходы", -- говорит он. "Найти ход -- это главное дело". Во время подачи петиции {Петиции литераторов (см. о ней запись под 16 марта 1895 г.).} 2 года назад, он "нашел ходы" через ген. Даниловича к самому царю. Царь предварительно ознакомился с запиской, ободрил к подаче ее, Бильбасов собирал у себя писателей, сообщал радостные вести, полученные через "ходы", и все это длилось до тех пор, пока через околодочного литейной части не получил извещения, что записка, им поданная, "оставлена без всякого уважения". И все таки при первом-же знакомстве со мной он опять внушал, что главное "ходы". Участвуя в работе комиссии, вырабатывающей проект ходатайства союза писателей (о нуждах печати), он сначала стоял за то, чтобы (через "ходы") подать какую-нибудь одну частную просьбу. Потом взяв на себя общую часть работы -- написал нечто очень громкое, со всевозможными гасконадами и громкими фразами, заканчивавшееся проектом двух чуть не единственных статей закона о печати: "всякий..... {Эта фраза в подлиннике не закончена и далее три строки пропущены.}

Эту записку, по его словам, нельзя читать даже в собрании писателей, не то что уж подавать. Но затем, когда на записку стали возражать, он разгорячился и стал необыкновенно радикален. Из "ходов" ему известно, что мы накануне либеральнейшего пересмотра устава о печати и наши скромные просьбы рискуют остаться позади правительственного проекта {Недели через две или три согласился на скромное ходатайство, имел в заседании очень сконфуженый вид и сознался, что речь идет о комиссии для окончательного стеснения печати, а не для ее облегчения: говорят вырабатывается проэкт "утверждения" издателей даже для отдельных книг! (Прим. автора).}. В этом его поддерживает другой радикал Я. В. Абрамов, который в 4 стенах союза гремит и "готов на все" ("пусть закрывают!"), а потом на страницах народнического "Сына Отечества" пишет, что Россия являет первый пример (!!) фабричного законодательства и у нас впервые во всем мире (!) ограничено число рабочих часов!

Так, среди "умеренных и крайних толков" мы потихоньку вырабатываем проект ходатайства "на предмет оставления оного без последствий".

Бильбасов -- интересный тип! Седой "гасконец", с подвернутыми к верху концами желтых усов и бородкой à la Henri IV, одет в кургузые пиджачки с иголочки, каждый раз приносящий в заседание какую-нибудь костюмную новинку, он любит огорошивать своих администраторов знакомых либеральными суждениями. Во время беседы о "Вятском Крае" Клингенберг жалуется, что главный сотрудник газеты, П. А. Голубев, человек озлобленный и неблагонадежный. Состоя чиновником контроля, он собирает на ссыльных...

-- Позвольте,-- прерывает его гасконец.-- Из этого я вижу, что он не настолько еще озлоблен, чтобы не сочувствовать несчастным. Позвольте вам сообщить, что я получил с Лорис-Меликова 10 р. на полушубки для ссыльных вологодской губ.

-- Не м-может быть!

-- Честное слово!.. -- Затем идет захватывающий анекдот о том, как Лорис-Меликов подписался сам на листе ("с тем, чтобы после подпись была уничтожена") и т. д.

Но затем, когда Клингенберг заявляет какие-то глупейшие жалобы на Голубева,-- сильно напоминающие известную басню о волке и ягненке -- Бильбасов готов стать в этом на его сторону и предлагает мне написать на бланке юридической комиссии что-то в роде отеческого внушения вятской газете (подозреваю, что он наболтал что нибудь в этом роде и Клингенбергу). Я, разумеется, указываю всё неудобство такого внушения,-- он легко отступается.

Провожая его, я обращаю внимание, глядя на его лакированные ботинки, что он вероятно забыл калоши.

-- Ник-когда! -- отвечает он с ударением.

Действительно, "в Европе" обходятся без калош, а гасконцы и в Петербурге остаются европейцами.

Если бы нужно приурочить Бильбасова к какому нибудь периоду русской жизни, я сказал бы:

-- Это человек из времен Лорис-Меликовской "диктатуры сердца". Громкие фразы и никакой системы, апофеоз административной ссылки (нельзя же!) и "полушубки для несчастных". Герой этого периода одной рукой подписывал приговоры о ссылке (на сроки, точно по суду), а другой рукой ставил свое имя на подписном листе в пользу тех-же ссыльных {В этом месте дневника В. Г. вклеил между страницами письмо С. Д. Протопопова от 7 февр. 1898 г., заключающее сообщение о цензурных притеснениях "Нижегород. Листка", закончившихся распоряжением о его приостановке на 8 месяцев.}.