Дневник (1895-1898) - 86

10 февраля

Вчера лег опять в 9 часов, но заснул не очень скоро:мешала боязнь бессонницы и самонаблюдение. Подумаешь: кажется засыпаю,-- и тотчас, будто какая волна пробежит по телу и сна нет. Однако часов в 10 заснул (ни бром, натра, ни сульфонала не принимал). Было страшно главное то,-- что это уже была-бы 2-я ночь. Если-бы и она прошла без сна, значит болезнь пошла бы вперед, не назад. В 3 часа ночи проснулся, и увидев, что все таки спал 5 часов, успокоился и опять тотчас заснул, часов до 7 1/2.

Утро чудесное, не светлое, но теплое, вдумчивое, из тех, в которых слышится как бы раздумье природы перед весной: кончаться или не кончаться зиме, выступать весне или погодить. Но уже от одного раздумья все мякнет и рыхлеет. Снег тихо опускается под каблуком, полоски лесов на снегах посинели, как будто набухли, ворона каркает густо и значительно, на крышах проступают темные тесины из под подтаявшего снега. Тропинки кругом завода, обыкновенно присыпанные изморозью -- теперь выступили чорными полосками (от угля). Я пошел без определенного намерения, перешел по тропке за речку и вошел в занесенный снегом лесок. Меж голых березовых стволов виднеются скромные деревянные кресты, а в одном месте жел[езная] решетка и в ней два памятника. Чорный мрамор с высеченным евангельским изречением, но имени еще нет.

NB. (Купили готовый, да так и не закончили). И все здесь, начиная с фабрики и кончая кондратовским домом и могилами -- незакончено... В трех местах среди сугробов снега и белых стволов -- виднеются сырые неприятные для глаза кучи вывернутой глины. Это свежие могилы. Вчера венчали 6 свадеб мастеровых, сегодня троих хоронят. Я подхожу к одной могиле. Около нее стоит мужичонко, с неприятно скомканными чертами лица, грязноватый, в лаптях с распущенной оборкой, запачканой в глине. Он только похаживает, между тем, как из могилы то и дело подымается лопата и комья сырой глины ложатся на бугор. Повременам из могилы видно красивое лицо мужика, в сером кафтане. -- Бог на помочь,-- говорю я. -- Спаси Господь.-- Для кого готовите? -- Киселев помер. -- Из за снежного бугра выходит мастеровой, идущий после праздника на фабрику. Он останавливается испуганный.-- Какой Киселев?-- Ларион. -- Может-ли быть... Верите, господин, в субботу беседовали, на ногах был мужик. -- Да, жалеют, -- произносит грязный мужичонко.-- Главное дело таким бытом помер... На своех ногах значит, нежданно. И хворал мало.

-- Чем занимался?-- Личильщик. -- Наше дело такое,-- угрюмо говорит подошедший, крестится с серьезным и строгим лицом и идет тропой, временами проваливаясь в рыхлый снег. На березе садится ворона, избочает голову и каркает раза два или три. Грязный мужичонко кидает в нее комок снега.

-- Да, господин, что станешь делать, -- грустно произносит мужик в сером кафтане, обтирая рукавом потное лицо. -- А вы здешние? -- Я значит здешний, -- говорит грязный мужичонко. -- А его -- к себе присогласил. Он -- проходящий.

-- Судогодского уезду... Что станешь делать. В Сормово иду, а не сойти никак. Вот нанялся.

-- Да, вот не сойти ему, -- я его нанял, -- говорит грязный мужичонко.-- Я значит здесь около Кондратовых, по печной части, то-другое. Теперь две могилы взялся выкопать, по 8 гривен, 1 руб. 60 коп. за пару. -- Мне, значит, 40 коп. Что станешь делать. Не сойти никак. -- Вот как -- соображаю я,-- стало быть ты стоишь, и получишь 80 к., а он копает, тоже 80 к. --- Что станешь делать,-- все также скорбно повторяет работающий.-- Не сойти, а дома жена да четверо... Не будет-ли милости вашей, помочи сколько нибудь.

Я даю двугривенный.

-- Ну, вот, благодарим покорно... благодарим! -- гордо распоряжается грязный мужичонко, как будто чувствуя себя главной причиной моей щедрости. Работник принимается опять за лопату, могила углубляется. Я обхожу кругом село, и подходя опять к этому месту, вижу, как по черной угольной тропе, с трудом спускаясь и скользя по накатанному слипшемуся снегу мастеровые, без шапок несут на плечах некрашенный гроб. Сверху мне виден желтый лоб покойника, ветер шевелит на нем прядь волос. За гробом идет молодая еще женщина, за ней жмутся двое детей. По временам резкий жалобный вопль прорезает мягкий воздух и также внезапно стихает. Сама-ли вдова перестает вопить, ветер-ли несет вопли в сторону -- разобрать трудно, только весь этот мягкий весенний день кажется мне насыщенным слезами и печалью... Через минуту темные фигуры мелькают уже за речкой, подымаясь по угору, межь сетью березовых стволов.

Со святыми упокой...

В тот-же день ездил в дер. Щербинино (Тумбат. волости, Горбат, у.), о которой мне говорил раньше Ник. Фед. {Н. Ф. Анненский.}. Статистиков поразило зрелище личильни: в подполье в полутьме -- слепой старик ворочал колесо, приводящее в движение точило. Я поехал туда посмотреть. День теплый, липкий снег и мутное небо. Ехали на Таломское, в стороне: Горы (деревня), Озяблино, Погост, Белавина. Потом Иголкино (большое и малое), Вареж и Щербинино.

От последнего уже видны Павловские горы и церкви (8 в.). В Вареже -- паров[ая] личильня Гутьяра, -- деревянный корпус. В чан девки носят воду ведрами. Щербинино -- бедная серая деревнюшка в два порядка. Остановились у Артемья Петровича местного торговца. В его семье -- молодая солдатка вызвалась сводить меня в личильни (домов 10). Молодая, краснолицая, с бойкими глазами и разговорчивая, она охотно меня водила, а мужики охотно показывали заведения. В первой-же избе -- я увидел бабу, до половины вылезавшую из под печи. В ту же дыру пришлось лезть и мне. Подполье освещается двумя отверстиями. В углу -- деревянное колесо, у меньшего окна -- чарок, у большого верстак. В одном из осмотренных мною подполий -- находился в углу теленок. Вертят по 2 бабы на уповод. Семейных баб не хватает "берем с улицы". По 6--8 коп. с дюжины ножниц. Обходится дороже чем "пассажирам". Очень жалели, что Гутьяр убрал свою личильню, надеются, что я открою свою (затем дескать и приехал). А то работать хоть бросай. Особливо летом: девки и бабы уйдут по грибы, не заманишь, а свои не выдюжат. Между тем -- неделю не поработай -- смерть! Хлеба ни у кого нет (у самих только поемный луг). Да и личка с ручным колесом -- плохой сорт.

У хозяина -- давняя лихорадка: "разрушит, аки весь раздробленой, апекит отрезало".

Личили на "перском камне". "Пыль-те едуча, востра, в нутренность проникает"... (на нутро садится).