Дневник (1895-1898) - 76

25 января

Ездил в Козаково, никуда не заезжая.

26 января

Ездили в Козаково. Легкая метель. Были у Зинягина (больной чахоткой) и Ефрема. Ефрем служит у Кондратовых приемщиком товара. Был в артели у Штанге {А. Г. Штанге, организатор первой кустарной артели ножевщиков в с. Павлово.}, вышел. Считает это делом хорошим, но только народ еще необразованный: "не понимает что, например, общее дело". "Бывало и так, что черенки, например, артельные, а на сторону продает".

Зинягин. Входим в избу, с печи слышится кашель, потом трудно дыша слезает нестарый еще человек с страшно исхудалым лицом. Он дышет быстро, тяжело, часто и ртом каждый раз будто ловит воздух, как рыба вынутая из воды. Тем не менее, глаза его начинают сверкать.-- "Вот я как рад, вот... рад как, что тебя еще увидал. 7 лет назад видел {В. Г. был в этих же местах в 1890 году.}... Образ твой так и стоит. Спасибо тебе. Эти бедняки вообще питают какое-то почти мистическое благоговение к "писателю". И Ефрем и Зинягин оба сильно тронуты образованием, читают, думают, спорят. Зинягин ставил у Кондратовых первый штамп для ножей, и это до сих пор служит предметом его гордости. После отошел, поступил к Завьяловым. В то время у Завьяловых был управляющий Коробков, откровенный жулик.-- "Высосал он меня,-- говорит тяжело вздыхая Зинягин.-- Больше гнул на свою пользу, а о деле не заботился. Поехали мы с ним в Павлово, купили партию стали. Он получше-то куски отрезал себе, из остального приказывает делать ножи для Завьялова. Наделал ножей, а они мягки, у меня все обраковали. На 42 рубля. Потом забором донимал. Одним словом высосал, насилу я от него отвязался. Потом штамп дали, стал я на дому работать, сын помогал. (Глаза у него начинают сверкать). Правда было всего два раза,-- а все в неделю по 50 руб. зарабатывал -- две недели таких, ну а остальное время -- все рублей по 10 и 15 и 20. Жил, слава богу, долги уплатил, сыну избу построил. Да вот захворал". -- Трое детей. Один в люльке, и две девочки. Вся семья грустная, убитая болезнию отца. Девочки смотрят тем простодушно грустным взглядом, в котором видится как-бы догадка о непонятном несчастии, нависшем над домом бедняги мастерового.

Под конец нашего разговора входит запыхавшись Макар. За ним посылали, мальчишка сказал, что он шел от шабра, нес книгу. Сейчас будет. Макар -- человек небольшого роста, с густыми чорным прямыми волосами, как у духовных, с черными, немного бегающими глазами, с остренькой бородкой, без одного переднего зуба.-- Какую это вы книгу несли?-- Это... Ен... (он как-то смигивает глазами и губами и кончает трудное слово) Енцыклопедия новейших знаний и изобретений.-- Вот вы какие книги читаете?-- Да, читаем, только не все вразумительно. Скажите, где мне достать полное сочинение Сократа?-- Это трудно. Сократа сочинений нет, а его учение изложено Платоном. Мы договариваемся: он читал "Сократ" -- изд. Посредника, листовку, а нужно ему "Сократ и его время", 30 копеечное издание того-же Посредника. Я обещаю прислать, и глаза у него блестят.-- "Очень люблю философские сочинения".

Возвращаемся к Ефрему, пьем чай и беседуем. Вострая старушка, с веселыми или просто очень живыми глазами, с детски-простодушной улыбкой очень тонкого рта,-- как-то боком все подвигается ко мне, рассматривая меня, как интересного, невиданного зверя.-- У вас тут, говорю, беда случилась, молодой помер после свадьбы. -- Да, в середу помер, верно. -- От какой причины?-- Кто знает. Килу, бают, привязывают. -- Ефрем пренебрежительно кивает головой. Он не соблюдает постов, его называют молоканином (?) за то, что в середу ест молоко, даже детей дразнят (славная девочка и бойкий мальчик стыдливо прячутся за мать). В килу он тоже не верит. Но бойкая старушка, стреляя своими острыми глазками, продолжает: "На третий день, лежит на печи с товарищем. Ну, бает, женился слава-те господи, а что говорит этто у меня в нутре как болит. Потискай меня, говорит, тут вот живот. Стал тот ему тискать. Что, бает, у тебя ровно шар в животе катается. Ой, говорит, да и больно же ты тискаешь, брось. Полежу я. Полежал, потом стал рубаху на себе рвать, да катался. Тот говорит: Гриша, что такое? А он закатил головушку да и кончился". Она опять быстрым боковым движением подвигается ко мне и говорит:-- у нас тут двое есть в деревне... На их больно не верят...

-- Брось, -- пренебрежительно говорит Ефрем.-- Глупости.

-- Не верят, не верят на их, правду я тее говорю...

Макар и Зинягин рассказывали, как им в Ваче пришлось сжечь Некрасова и статью Пругавина о "Сютаеве" {Сютаев, крестьянин Тверской губ., основатель религиозно-нравственного учения, последователи которого получили название "сютаевцев". Статьи о нем А. С. Пругавина напечатаны в "Русск. Мысли" 1881 г. NoNo 10 и 12. ("Два слова о сютаевцах") и 1882 г. No 1. ("Алчущие и жаждущие правды").}, как "запрещенные" (в последней, будто-бы пущено что-то о св. Николае-чудотворце) {Последние 4 строки занесены автором (в записной книжке) на свободном листке от 22 янв., но по содержанию они явно связаны с настоящей более поздней записью -- от 26 января.}.