18 авг.
Вот уже второй раз вижусь с толстовцем А. Н. Дунаевым. В первый раз для этого пришлось бродить по пустым улицам ярмарки вечером. Пустым потому, что торговля кончилась и жизнь схлынула к Омонам, в Эрмитажи, к "Поварам", в "Зори" и т. д. Кой где слышишь заглушённое окнами пение хора, кое где ухнет барабан, прозвенит высокая нота скрипки... А среди пустых "рядов" бродят лишь сторожа, или порой дремлют где нибудь приткнувшись к фонарю спиной (так не видно).
В одном месте -- в полуоткрытую дверь NoNo виднеется щелка света. Татарин тихо шлепая своими туфлями, по пустым кладовым, ведет нас к лестнице. Подымаемся: пустая торговая контора, с решетками до потолка, во 2-й комнате кипит самовар и сидит "толстовец" -- в парусиновой блузе.
Моложав, приятен на первый взгляд, говорит грудным голосом, чуть чуть на о, чуть чуть с какими-то оттенком, в котором чувствуется, что этот человек уже себя ломал и что-то из себя выламывал. Очень мало у них у всех (почти) непосредственности.
Через минуту уже слышу, что он недавно был "в Ясной"... Потом рассказ о Хилкове: у Хилкова мать княгиня отняла сыновей, чтобы сделать из них князей. Жена -- "чудесный человек"... но... уже сдается. Уже есть эта... трещинка, уже винит, понимаете, мужа... Приехала "в Ясную", Льву Николаевичу показать просьбу на имя государя... Ну, понимаете, пришлось вычеркнуть некоторые выражения... Унижается... Да, да, есть трещинка...
Затем ряд сцен и эпизодов -- обыски у "толстовцев", требования присяги, героические отказы, преследования. Но зато -- прогресс. Им очень стыдно, ах как стыдно им... Правда, раз одному не было стыдно, старому полковнику. Но это потому, что тут была курсистка из Женевы, стала возмущаться, нападать. А полковник еще хуже. Пришел толстовец NN... Замечательная душа. Ну сейчас их помирил (кажется, тогда и полковнику стало стыдно).
Есть в этом что-то раздражающее, что-то даже фарисейское. Рассказывается об этих подвигах, и страданиях других, как о чем-то, делающем честь рассказчику. Душа бедной Виннер (Хилковой) разбирается по частям "в Ясной", и люди, которые никогда не теряли детей -- качают головами: "треснула, подалась"!... И человек, который говорит это -- преблагополучно совершает на ярмарке учеты и переучеты... Мы уходили с Вл. Адр. Г[ориновым] меж тех же пустых рядов и обсуждали толстовца в свою очередь. Почему он учитывает векселя? У него жена и дети, как и у бедной Виннер тоже дети. И мы решили, что должно быть он учитывает векселя и старается, чтобы учитывающим было стыдно...
Сегодня -- толстовец у меня. Опять о Виннер. Опять -- эта трещинка. Женщины вообще -- тормаз. Я заступился за женщин несколько, может быть, раздраженно. Требовать жертвы можно только тому, кто жертвует сам.
-- Хилков не может уступить.
-- И отлично. Хилков в праве не уступать, а другие не в праве судить эту мать в ее деле о ее детях.
-- Да никто и не судит. Кто что может. Хилков не может повенчаться и солгать (сам Д. -- давно повенчан), я -- не могу вот чего (подымает два пальца кверху). Вот что хотите. Не то что с меня... с меня что, это только больно... Если-бы с детей стали сдирать кожу на моих глазах... Ну, если бы они были как Макавеи -- мне было-бы только радостно. Но если бы даже они укоряли меня, просили,-- сделай вот что (опять два пальца кверху) -- ни за что не сделаю. Не могу.
Парень должно быть в сущности недурной, но в эту минуту был мне просто противен. "Не может" (и отлично может) сделать то, чего никто у него и не требует. В остальном отлично учитывает векселя и обсуждает "в Ясной", насколько "треснула" мать, у которой отняли детей...
Свободное копирование
