12 апр.
А. А. ЗАРУБИН
Был у меня вчера интересный нижегородец Александр Алексеевич Зарубин, седовласый купец, из водочных торговцев, вечный протестант.
-- До 30 лет,-- говорил он мне,-- я всякого чиновника в мундире за ангела небесного почитал. Ну, а теперь-то знаю...
Он услышал от кого-то, что "вы вот написали книгу и упомянули мое имя,-- так вот это мне и любопытно".
-- Это верно, я упоминал ваше имя в книге "Голодный Год" (стр. 288, II изд.). Если позволите, я охотно дам вам книгу на память.
-- Ну, вот спасибо. Буду признателен вам. И если на том свете встретимся, и там буду признателен.
-- А у вас,-- спрашиваю я,-- нет ли малых детей в семье?
-- А что?
-- У меня скарлатина в доме.
-- А, батюшка, Владимир Галактионович,-- не верю я этому, пустяки.
-- Я тоже думаю, что это не так уж опасно, хотя и возможно. Во всяком случае считаю нужным предупредить.
-- А я на вашем месте не предупреждал-бы, потому, что это все бывает от мыслей. Ну, да я то не мнителен. Верю в одного только Бога.
Я вспоминаю при этом, как будучи гласным, старик уверял думу, что докторам верить не следует (речь, кажется, шла о дезинфекционной камере).
-- Вот у моей знакомой ребеночек помер дифтеритом. Она на помин-те души все платьишка роздала. Бедная одна вдова,-- шестерых своих одела. Нарочно ходил я недавно узнавать: все целехоньки. Она, может, и рада-бы, кабы Господь парочку то у нее с рук снял. Так нет вот... Все воля Божия. Да что,-- господа,-- вот Ивана Семеновича в июле месяце в шубу одели. В июле-то. Ведь это смех. Пустяки, не стоит верить...
Вскакивает Д. А. Венский {Д. А. Венский -- главный врач Нижегородской земской больницы.}и просит остановить оратора...
В другой раз, ведя обычную оппозицию против гор. головы Соболева,-- лукавый старик сам прибег к "микробам". Соболев, человек крутой и презиравший "голытьбу" и "чернядь", велел закрыть с трех сторон ворота в садике на Черном пруду. Прохожие, надеявшиеся пройти через сад,-- попадали в западню и вынуждались искать опять прежнего выхода. Сделано было это для того, чтобы рабочие, идущие и возвращающиеся с работы,-- не могли проходить по аллеям. Зарубин, всегда, наоборот, стоявший за мелкоту и за рабочих,-- горячо оспаривал это распоряжение и как к последнему аргументу прибег к микробам.
-- Иду как-то под вечер, наклонился этак, смотрю: батюшки мои!.. Микробы-то, микробы-то так тут и летают проклятые над прудом... Помилуйте,-- прибавляет он среди смеха гласных и публики,-- ведь выйти-то им некуда, всюду заперто. Тут и толкутся, проклятые...
Все хохочут, один только Соболев мрачно хмурит брови. Еще недавно он сам отрицал всякие эти микробы и попросту заваливал среди города овраги навозом. Но под конец сдался и, кажется, поверил, содействуя всячески санитарной комиссии. Теперь лукавый противник смеялся над его обращением.
Зарубин -- человек глубоко оригинальный, самобытный,-- гражданин в чисто "русском стиле", додумавшийся однако своим умом до конституции,-- после долгой практики упорной борьбы со всяким хищением и беззаконием. Он великий законник и немного сутяга, однако есть очень много заслуживающего глубокого уважения в готовности, с которой он заступается за всякого обиженного. С Барановым он ведет давнюю и упорную борьбу. Началось это, кажется, еще с первого публичного сечения. Пьяный унтер-офицер поругался с евреем и что-то стал кричать на улице. Баранов придрался к этому случаю, сделал из него подстрекательство к еврейскому погрому и публично "жестоко наказал розгами" Стугина (кажется, так фамилия наказанного). Об этом был приказ и,-- возмутительная подробность,-- полиция "сгоняла" на это зрелище прикащиков из лавок. Зарубин писал Стугину прошения, перечисляя статьи нарушенных Барановым законов, но... Баранов красноречиво изложил весь эпизод во всеподданейшем докладе -- и царь (Александр III) написал что-то в роде: "похвально" или "так и следовало",-- еще раз царской мимолетной отметкой освятив возмутительное попрание той-же царской воли, изложенной в законах Империи. Таким образом всякие жалобы были напрасны, разбиваясь о "высочайшую отметку".
Но Баранов не простил Зарубину этого вмешательства. А тут подоспело еще обличение архитектора Иванова в мелком хищении по ремонту некоторых ярмарочных зданий,-- эпизод, в котором Баранову только посредством явных натяжек удалось выгородить своего любимца... {Эпизод этот, далеко однако не во всех возмутит. подробностях, всплыл на суде в 1890 году,-- см. мой отчет о суд. заседании в No 282 "Волжск. Вестника" 16 ноября 1890 г. "Дело Фирганга". (Примеч. автора).} При этом произошла великолепная бытовая сцена, необыкновенно характерная для самого типа нашего российского гражданина, обличителя и протестанта.
Баранов назначил для "расследования" по поводу заявления Зарубина (сделанного гласно в заседании ярмарочного собрания) комиссию из трех человек. Два -- из членов того самого ярмарочного комитета, который вел ремонт хозяйственным способом и на которого значит падали обвинения Зарубина,-- третий был архитектор Станкевич,-- чиновник зависевший от губернатора. Очевидно, что заключение такой комиссии значило очень мало и Баранову, чтобы замять дело, нужно было усмирить самого обличителя Зарубина. Для этого в тот самый день, когда должно было происходить новое собрание, Баранов призвал к себе несколько членов ярмарочного собрания, Осипова (ярмарочного голову, известного воришку, увозившего с собой даже балыки и откупоренные бутылки с офицерских обедов) -- и Зарубина.
-- Зарубин, -- обратился он к последнему очень грозно,-- если вы тотчас не извинитесь перед уважаемым Павлом Осиповичем {П. О. Осипов, упомянутый выше ярмарочный голова.},-- я в-в-вас вышлю в 24 часа.
Нападение было очень решительное, но его пр-во не рассчитал, с кем имеет дело. Зарубин встретил грозу очень смиренно.
-- В 24 часа! Ваше превосходительство. Это очень скоро... Помилуйте, я человек семейный, завтра мои именины, пирог у меня, гости позваны,-- а тут хозяина в 24 часа... Нет, это невозможное дело. Мало требуете ваше-ство... Что тут извиниться,-- я в этаких обстоятельствах в ножки Павлу Осиповичу поклонюсь.
И повернувшись к Осипову, хитрый старик наклонился и коснулся рукой пола:
-- Слышишь, Павел Осипович,--извиниться приказывают, а то в 24 часа, -- вот я тебе в ножки кланяюсь, только чтоб не высылали.
Баранов, глядевший на эту сцену вместе с другими, говорят, имел очень растерянный вид. И он, и Осипов попытались сделать из нее "извинение" и заявили, что Зарубин отказывается от обвинения. Но старик в тот же день повторил в собрании обвинение, предлагая тотчас-же выбрать из среды собрания комиссию, которой он немедленно докажет как дважды два -- что тут было воровство.
-- Как же вы отказались и извинялись?
-- Я не отказывался ни от одного слова,-- а в ноги кланялся, это верно, потому что губернатор грозил в 24 часа выслать, а у меня пирог...
Вышел огромный скандал, -- и только при нашей бессудности -- явное воровство и явное воровству потакательство, обнаруженное так публично, могло пройти без последствий.
Но зато началась месть. Впрочем, предварительно еще один необыкновенно характерный эпизод. В "Нижегородской Почте" (кажется, 31 авг. 1884 г.) был напечатан приказ Баранова, в котором, на основании заключения вышеупомянутой комиссии из членов ярмарочного комитета, заявлялось, что ярмарочный комитет вел ремонт отлично, что он заслуживает всякой благодарности, что Зарубин сам отказался от своих обвинений и что поступок Зарубина генерал Баранов отдает на суд ярмарочного общества. Впоследствии один из свидетелей на суде говорил мне, что сам видел, как Иванов по прочтении Барановского приказа кинулся на шею Осипову, вышедшему на минуту из заседания в соседнюю комнату.
-- Погоди, погоди,-- благодарить-то,-- сказал суровый купчина,-- ты видно не знаешь Зарубина, еще не конец делу.
И действительно это не был конец. Зарубин, как сказано, настаивал на своем, разыгралась сцена с Фир гангом (см. ее описание в том-же "Волжск. Вестн.", No 282), предстоял скандальный суд {А. А. Савельев, бывший тогда мировым судьей в ярмарке,-- рассказывал мне лично, что в то время Баранов приглашал его к себе и просил -- "отказать Зарубину в его жалобе". Савельев передал дело судебному следователю. Суд -- в губ. правление. Губ. правление, не опросив Зарубина и его свидетелей, а на основании одних показаний Фирганга, -- дело направило к прекращению, и только уже по жалобе Зарубина в сенате,-- дело всплыло и поступило в суд в 1890, а у губ. правления спросили "об'яснений". (Примеч. автора).}, и не мало хлопот с обличителем, причем, хотя ген. Баранов всеми силами стоял за Осипова, но зато всем было ясно, что Осипова и Иванова приходится прикрывать и выгораживать всякими натяжками.
Этого мало. Вскоре после того,-- Зарубин явился к редактору "Нижегор. Почты" Пастухову, в газете которого были напечатаны приказы Баранова о нем и его обличении.
-- Я к тебе,-- говорит Зарубин.
-- Что нужно?
-- Ты обязан, на основании... статьи устава цензурного напечатать мое опровержение, ты меня оклеветал.
-- Что ты это, когда?
-- А вот в этой статейке.
И Зарубин показывает приказ Баранова, и подает свое опровержение, в котором действительно и весьма основательно возражает против лживого приказа.
Пастухов приходит в ужас.
-- Да ты в уме-ли? Ведь это губернаторский приказ.
-- Так что-же? Приказы должны печататься в Губ. Ведомостях, а коли ты напечатал ложь, ты и опровергни.
-- Правду о тебе говорят, что ты сумасшедший. Что хочешь делай, а я твоего опровержения не приму.
-- Да ты отправь к цензору,-- там что скажет цензор.
-- И отправлять не стану. Охота мне из за тебя начальство гневить.
-- Ну, хорошо.
Выждав еще некоторое время, перед самым уже концом ярмарки (а стало быть и особых полномочий Баранова) -- хитрый старик идет к нему в приемный час.
-- К вам, ваше превосходительство, с жалобой.
-- Что угодно?
-- В одной газете напечатаны обо мне неверные сведения, а редактор поместить мое возражение отказался. Так вот, -- я прибегаю к защите вашего пр-ва. На основании статьи... устава цензурного,-- прошу препроводить мое опровержение в редакцию.
Баранов пробегает бумагу и меняется в лице.
-- Послушайте, Зарубин. Вы человек "беспокойный и опасный". До сих пор мне, хотя и с трудом, удавалось защищать вас (обычная манера ген. Баранова: он меня тоже все "защищает, хотя и с трудом"). Но теперь я сам вышлю вас из города.
-- Что-ж ваше пр-во. Ежели я провинился в чем,-- поступите со мной за мою вину, как вам повелевает закон и совесть. А теперь я прошу тоже поступить по закону... Меня оклеветали, а я по закону могу ответить. Я по своей совести обличаю хищение, стою за правое дело.
-- Интересно,-- поводит Баранов плечами,-- с каких это пор кабатчики заговорили о совести.
Зарубин выпрямляется, в глазах его вспыхивает огонек.
-- Я ваше пр-во не кабатчик, у меня винный склад, а не кабак. Но ежели-бы и кабак был, то я удивляюсь слышать такие слова от губернатора. Вашему превосходительству известно, что кабатчикам администрация выдает особые свидетельства о том, что они люди добросовестные, иначе нельзя и кабатчиком стать.
Потом внезапно он опять становится смиренным, наклоняет голову и, как-бы испугавшись смелости своего возражения,--продолжает:
-- Простите меня, ваше пр-во, я человек старого закала... Дозвольте напомнить вам из ветхого завета. Иосиф сидел в темнице, а с ним сидели двое и видели сны. Пришли к Иосифу, чтобы он истолковал. Одному он сказал: ты будешь вскоре повешен и тело твое расклюют вороны. А другому сказал: ты человек справедливый и будешь вскоре оправдан...
-- Ну, и что-же из этого? -- спрашивает недоумевающий генерал.
-- А то, ваше пр-во, что второй-то был... виночерпий...
Баранов вспыхивает.
-- Мне некогда выслушивать ваши рассказы... Можете куда угодно посылать ваше опровержение, в любую газету.
-- Любая газета не напечатает, скажет,-- не мы об вас писали. А закон обязывает ту самую газету, которая...
Генерал сердито поворачивается и уходит.
Разумеется, начинается тайная переписка о "беспокойном человеке", но беспокойный человек тоже не дремлет. Он пишет прошение на высоч. имя, напоминает царю его призыв, при вступлении на престол,-- "бороться с хищением" и указывает, какие последствия для него имела попытка последовать призыву и какими последствиями она еще грозит ему в Нижнем.
Не получая ответа, он едет в Петербург. Оказывается, что его просьба передана в Мин. вн. дел, и попала в департамент полиции.
Зарубин ходит по министерствам, всюду излагает свое дело. Все видят вместо "беспокойного" человека, чуть не нигилиста, -- седовласого купца, старозаветную купеческую фигуру в русском стиле, слышат лукавую речь, метко, характерно, хотя и смиренно выдвигающую истинную подкладку дела. Свои похождения в Петербурге Зарубин рассказывал мне сам и между прочим передавал свой разговор с Плеве (кажется, в то время нач. деп. полиции).
-- Послушайте, Зарубин, губернатор пишет, об вас, как о человеке беспокойном. Зачем вы ссоритесь с губернатором?
-- Что вы, ваше пр-во, как я могу ссориться с таким важным лицом. Я только исполняю повеление моего государя: вижу,-- за работу в 15 рублей поставлено 150... Ведь это есть хищение. Я об этом заявляю. А его пр-во обижается... Чем же я виноват. Я покорнейше прошу назначить следствие: если я сказал неправду,-- подвергаюсь законному наказанию. А его пр-во хочет меня административным порядком. Я вот и ищу защиты у моего государя...
-- Ну, ну. Хорошо. Поезжайте в Нижний и не ссорьтесь с губернатором.
-- Опасаюсь ехать, ваше пр-во. Потому что не смею нарушить царского приказа: с хищениями бороться обязан изо всех сил. А ген. Баранов меня за это вышлет.
-- Не вышлет.
-- Ох, вы не знаете нашего генерала, ваше-ство. Человек характера твердого. Сказал: вышлю и вышлет.
Плеве смеется.
-- Ну, ну, -- явас уверяю, что не вышлет.
-- Ну, если вы такое слово даете,-- то конечно поеду. А как же мое прошение на высоч. имя?
-- Ну, это уже дело другое. Ждите ответа.
Разумеется, ответа не было и царь, призывавший к борьбе с хищениями, продолжал писать на отчетах ген. Баранова "одобряю", "утешительно", "похвально". И даже ген. Баранову удалось мелкому воришке Осипову устроить аудиенцию лично у пок[ойного] государя (об этом Баранов мне рассказывал сам. При этом Осипов отпустил что-то неподходящее).
Однако, если обличения Зарубина не получали дальнейшего хода, то и Баранову "выслать" беспокойного старика тоже не приходилось после того, как подкладка всей истории стала известна так широко. Тогда (пусть это послужит новым листком в венок героя "Весты") -- он все таки одержал победу и отомстил за все. Только, не в силах одолеть старого "виночерпия",-- он сделал диверсию и принялся за его сына.
-- Дело это было такое... болезненное дело... -- говорил мне вчера Зарубин и губы его вздрагивали.-- Жене-покойнице несколько лет жизни сократил. Истерики эти, отчаяние... Знаете сами,-- материнское сердце. Мальчик у нас был хилой, нездоровый, взглянуть, и то видно -- какой уж воин. А подошла очередь -- приняли на службу!
-- Как-же это вышло?
-- Андреева помните, предводителя. Хорош был с Барановым.
Андреева помню не один я. Это -- настоящий Рокамболь, вор, одно время прославившийся на всю Россию и до сих пор оставшийся безнаказанным, благодаря махинациям Баранова. Он и доныне исключен из дворян, он дал росписку в том, что украл 43 тысячи в нескольких учреждениях, но он смело говорил всюду:
-- Меня на скамью не посадят иначе, как в хорошей компании.
И он занимает теперь отличное место в Петербурге. Баранов донес царю об этом деле в таком виде, что царь, призывавший к борьбе с хищением, одобрил наглое покрытие воровства, и с тех пор признанный вор -- недоступен для закона. Жалоба С. Д. Протопопова в сенате так и лежит без движения и в новом царствовании, как в старом.
-- Так вот этот самый Андреев устроил. Мальчик мне рассказывал: слышу, говорит, -- доктор ленту кладет, а предводитель сзади, на спине у меня пальцы под ленту подкладывает... Слышит, а сказать не смеет... Взяли. Отправили в Литву, в драгуны. Оттуда в Ораниенбаум. Всюду видят -- не годен к строевой службе. Потом перевели в Кинешму, в гарнизон. Тут я хлопотать. Назначили комиссию, переосвидетельствовали, составили протокол и уволили, как негодного к службе. Губернатор Калачев тогда был в Костроме... Вернулся мальчик мой домой, мать радуется. Вот встретил я Андреева в собрании как-то, в уголке, один на один, и говорю: видишь, подлец ты ведь вышел. Он к губернатору, тот распалился, стали дело обследовать; нашли крючек: на протоколе освидетельствования не хватило чьей-то еще подписи. Что-же вы думаете: схватили сына моего, как беглого какого, или преступника, опять свидетельствовать. Я просить, чтобы в другой губернии. Нет, опять здесь, опять мерять и опять сдали.
-- Сдали опять, и опять в Ораниенбаум, а отсюда бумагу послали, что дескать такой-то Зарубин очень ловко научился уменьшать по произволу об'ем груди, так дескать иметь в виду. Вот в Ораниенбауме в строй его не отдают, помещают где-то в канцелярии, помещение отличное, пища хорошая, работы никакой. Малый пишет нам: хорошо мне, только удивительно и притом скучно: хоть бы работу какую. А на просьбу -- освидетельствовать вновь,-- отвечают, что уж дело кончено, и никакого больше освидетельствования не будет. Потом вдруг через месяц -- в комиссию. Переосвидетельствовали,-- чтож вы думаете: откормили, -- а мера опять не вышла.
-- Поехал я тогда в Петербург, был у военного начальства... Забывать стал фамилии,-- я вам как нибудь все бумаги покажу... Говорю, -- как-же теперь, ваше-ство, будет дело?
-- Что-ж, говорит, старик! Делать нечего. Придется дослужить, потому что если теперь это дело поднять,-- губернатора надо под суд, и две комиссии под суд. А это дело большое...
Теперь Зарубин разорен: несколько лет назад его разом лишили кредита в банках,-- и его виноторговля лопнула. Сидел в тюрьме за долги, имущество продано, жена умерла. Живет философом, говорит, что только теперь понимает жизнь,-- и... продолжает "кляузничать" и бороться...
-- А я сейчас к полицмейстеру, кн. Волконскому,-- говорит он мне, прощаясь. -- По моему мнению,-- он дурак.
Я засмеялся.
-- Как-же, помилуйте,-- своей властию новые налоги установил. Есть, знаете-ли, такие домовые листки, для отметок жильцев. Прежде они печатались в типографиях и продавались по 40 к. 100 штук. А теперь запретил частным типографиям продавать, печатает только в губ. типографии и продает 100 штук за рубль. Вот я тут, по просьбе домовладельца -- понес 4 паспорта в прописку, достал прежних 4 листка, написал в них фамилии там, все, что требуется. Иду в участок. Письмоводитель не принимает, нужно, говорит, новые листки. "А какая-же, я говорю, разница?" -- А разница только в том, что наверху написано: цена одна коп. Не могу-с. -- Позвал пристава. Тот тоже: не могу. Если вы настаиваете, я свои 4 коп. пожертвую. Вот 4 листка, перепишите.
-- Нет, я говорю,-- лучше я вам 4 коп. своих дам, а переписывать не стану.
-- Вы меня оскорбляете...
-- А вы меня, старого человека, не оскорбляете разве? Я вот тут трудился, писал, а вы мне жертвуете 4 коп. и заставляете переписывать...
-- Ступайте на меня жалуйтесь полицмейстеру.
-- И пойду.
-- Вот и иду,-- прибавил он, усмехаясь, -- посмотрю, посмотрю, как это он своей властью налоги устанавливает. Прежде продавали за 40 коп. и имели барыш. А он теперь 150% сразу накинул. Вот и как-же не дурак?
-- Да, вот до 30 лет и считал я их за ангелов небесных. А что, скажите пожалуйста,-- если не обижу вопросом. Правду мне говорили или нет, что будто вы здесь живете потому, что вам в'езд в столицы воспрещен?
-- Нет, неправда. Это давно уже кончилось.
-- А было?
-- Было, было и еще многое другое...
-- Ссылка?
-- Да, приходилось даже с якутами в юрте жить.
-- Ай, ай! Наверное потому, что в голове своя мысль завелась.
-- В этом роде, Александр Алексеевич.
-- И конечно уж -- административным порядком.
-- Разумеется.
-- Ай, ай, ай! Ай-а-ай-ай!.. Что это, право, цари наши этого безобразия не уничтожили. Ежели я виноват, так ведь, и по суду окажусь виноват, а то административным порядком! Вот отчего у нас главное зло, вот отчего царь правды никогда не знает... Был я как-то в Петербурге, говорил с Рихтером {Вероятно О. Б. Рихтер, начальник канцелярии прошений на высочайшее имя.};такое мое мнение, что человек это справедливый. А ничего тоже не может. Я говорю: надо бы так сделать, чтобы хоть минут на десять в день государь с простыми-бы людьми обращение имел, послушал-бы, что они скажут. На десять бы минут, простого звания людей... А то ведь министры представляют все по своему, из личных видов.
-- А как вы думаете, Александр Алексеевич, разве нельзя было-бы, при желании, переодетых простого звания людей во дворец доставлять. Откуда царь узнает,-- настоящие они или ряженные... Пожалуй, такого наговорят...
-- Ай, ай, ай, -- верно. Правда ваша. Нет, -- одно средство,-- парламент. Пар-ла-мент, положительно. А то на царе ответственность страшная, а он и знать-то ничего помимо министров не может. А министры и не отвечают ни за что... Что это за порядок... Нет, парламент, парламент...
На том мы и расстались с чудаком нижегородским обличителем.
О том-же Зарубине. Однажды приходилось что-то "увековечивать", кажется "чудесное спасение" 17 октября. В думу поступает проект -- соорудить новый храм. Раз такой проект поступает,-- возражать никто не станет (как тут возражать против храма,-- безбожие!)... Никто, кроме Зарубина. Зарубин выступает противником этого проекта, говорит в думе, что "у нас храмов даже в излишестве" и предлагает употребить эти средства на "памятник нерукотворенный" в виде какого нибудь постоянно действующего филантропического учреждения (в роде того-же, помнится, рабочего дома). И разумеется масса раздраженных обличителем людей тотчас-же кидаются на него, подхватывая удобное оружие: "Зарубин против храма!" "Волгарь" (или тогда еще "Биржевой Листок", точно не помню) -- обыкновенно зубоскаливший в угоду большинству -- выражает это "общее чувство" печатно. Но "старого виночерпия" на этом щекотливом предмете все таки взять голыми руками не пришлось.
-- Я так считаю, что я всех вас усерднее ко храму, от усердия и говорю. Посмотрите вы на простого, деревенского, серого человека: он-ли не богомолец: за десят верст к заутрене идет, трудится. Это видно, что купцы не так: им и два квартала пройти для молитвы лень. Ему-бы, с постели встать, да чтобы прямо ногою на паперть, без труда. Это не есть усердие. Вот оттого и настроили всюду храмов, для своей слабости. А ты, милый человек, для Бога то квартал лишний пройдись, ничего...
Свободное копирование
