Дневник (1895-1898) - 31

16 марта

12-го [марта] Иванова похоронили очень торжественно. Баранов нес гроб и прислал венок "от друга H. M. Б.". Говорят, третьего дня, в заседании распорядит. комитета выставки Баранов говорил, что считает себя виновным в том, что случилось. К сожалению, мне не могли передать мотивировку этого, по существу совершенно справедливого покаяния. Баранов очень любит делать такие признания. Он говорил во время лукояновского инцидента {Лукояновский инцидент имел место в голодный 1892 год и состоял в столкновении между ген. Барановым и ретроградными земскими начальниками Лукояновск. уезда, не желавшими признать наличности голода и эпидемий, отказывавшими крестьянам в выдаче полной ссуды и т. п. Столкновение это закончилось победой ген. Баранова, настоявшего на помощи голодающим.}:

-- "Я считаю главным виновником себя,-- так как я должен был сразу уволить этих господ".

А в это время в Петербурге склонны были поставить ему в вину самую борьбу с этими господами. Несчастная Панютина {Жена Д. И. Панютина, директора Александровского банка, арестованного в связи с делом о растратах в банке; отравилась в связи с делом мужа.}, приезжавшая в день своей смерти утром умолять Баранова отпустить из тюрьмы мужа,-- говорят, валялась у Баранова в ногах, чтобы он отменил свой отзыв (он сказал на запрос прокурора,-- что нижегородская полиция не имеет средств для обеспечения домашнего ареста).

-- Боюсь, что эта смерть у меня на совести,-- говорил мне лично Баранов и подтвердил рассказ о том, как Панютина явилась к нему в дезабилье, покрытом только ротондой и валялась в ногах, умоляя заменить тюрьму домашним арестом. Баранов сухо отказал и на запрос прокурора дал отзыв, что полиция не имеет средств уследить за Панютиным. А в это время общее мнение склонно было обвинять его в том, что он некоторое время тормазил ход следствия и старался выгородить банковских дельцов, как выгородил заведомого вора Андреева. Прокурор Бэзе рассказывал у С. Д. Протопопова о том, как Баранов устраивал ему tête à tête с И. С. Зыбиным, который просил "прекратить это скандальное следствие". Но затем, видя, что остановить событий уже нельзя, он резко, быстро, бездушно дал последний толчек трагедии и -- "он боится, что именно он виновен в ее трагической развязке". Лучше уж эта вина, чем противуположная.

Теперь он виновен в смерти Иванова. Почему? Потому-ли, что навязал бесхарактерному человеку постройку, за которую червонный валет Смельницкий, человек без кредита и денег, должен был получить сто тысяч субсидии? Или потому, что давно затянул на Иванове мертвую петлю рискованных показных предприятий и долгов (напр. постройки для речного училища,-- за которые, по словам самого Иванова, Баранов обещал ему выплатить расходы около 20 тыс. и не уплатил ни гроша). Или потому, что 10 лет развращал его покровительством усиленной охраны и поощрял нарушение строительного устава. Наверное, нет. Боюсь, что и здесь вина его пр-ва в том, что он слишком строго отнесся к провинности архитектора, что он кричал на него при рабочих и у себя в кабинете, угрожая судом и Сибирью. Вероятнее всего, что вина его пр-ва в излишней строгости, в том, что он отнесся без послаблений к ошибке подчиненного, что он забыл свои симпатии из чувства долга и т. д., и т. д. Это именно та вина,-- которую всего менее ставит в вину его пр-ву общее мнение...

Некоторые черты этой драмы -- глубоко характерны и интересны. Иванов еще недавно женился на дочери миллионера Якова Ем. Башкирова, девушке лет 17--18, в прошлом году окончившей гимназию. Родители противились этому браку, но девушка настояла на своем. С ее стороны это была романическая любовь. С его -- кто знает. Он был вдовец, десять лет прожигавший жизнь на ярмарках, истративший не мало сил в кутежах и разврате. Говорят, он надеялся уплатить долги, говорят, обманулся в этой надежде,-- впрочем все это неизвестно. Бедная юная вдова страшно убита. Говорят, на похоронах,-- в ней проснулась вдруг внучка бабы-крестьянки и воспитанная в гимназии, хорошенькая, нарядная молодая вдова -- вопила над гробом, причитая на голос словами, как любая деревенская баба...

Кажется, это было единственное простое, искреннее неиспорченное сердце, в котором несчастный мог бы найти спасение, если-бы не прожег в себе способности оценить его по достоинству. Страшно за человека, если верить всему ужасу остальной обстановки последних дней его жизни. Говорят, и при том люди близкие к покойному, будто-бы уже после выстрела, в последний час мучительной агонии,-- тесть Яков Б-в, грубый человек со скуластым лицом потомка какого нибудь вывезенного из Уфы или Оренбурга "башкирского человека" -- стоял над его постелью и осыпал умирающего укорами:

-- Подыхаешь собачьей смертью! Что ты -- не мог попросить у меня, разве нельзя было замять историю. 50 тыщ, сто тыщ не пожалел-бы... А теперь ты опозорил собачьей смертью мою фамилию... Ска-ти-на!..

Губернатор думает лишь о том, как выгородить себя из скверной истории, в которую сам втянул несчастного. Родня жены жалеет о ней, а тут газеты, суд, разбитая карьера... Выстрел явился единственным средством для того, чтобы... чтобы из этого невыносимого положения перейти сразу в положение жертвы, чуть не героя честности... Это удобнее для всех: торжественные похороны, венки, сожаление, невольная симпатия и -- для одних вина "излишней строгости", за которую не судят, а на долю мертвого, не боящегося земного суда -- вся та доля вины, которую ведал-бы этот суд...

Вчера по городу разнесся слух, поразивший всех необыкновенно: виц-губернатору Чайковскому предложено подать в отставку, вследствие политической неблагонанадежности. Ген. Баранов не отказал себе в удовольствии пригласить его к себе и сообщить ему лично о полученном из министерства предписании, в котором Чайковскому предлагается на выбор: отставка или причисление к министерству. Чайковский в тот-же день поехал в Петербург об'ясняться.

Говорят, это связано опять с лекциями Милюкова, на которых Чайковский присутствовал и, по общим отзывам, выказывал к ним симпатию. Едва-ли однако одно это. Нужно заметить, что Чайковский -- консерватор, приверженец самодержавия гораздо более искренний, чем напр. ген. Баранов. "Либеральные" знакомые Чайковского -- никогда не слыхали от него ни одного из пикантных анекдотов, которые так мастерски направляет нередко ген. Баранов на самые вершины нашего режима. Но Чайковский считает зато, что с самодержавием не в антагонизме ни законность, ни просвещение, ни гласность. Он полагает, что самодержавию не вредит лекция об его столетнем прошлом, что оно не падет, если земский начальник, ворующий или нарушающий все царские законы, попадет под суд, что пресса возможна не только в республике, но и в самодержавной России. Ген. Баранов давно уже ненавидит его за постоянную "легальную точку зрения", на которой он,-- бывший 8 лет прокурором, остается всегда в местных делах.

-- У вас я не спрашиваю,-- говорит всегда Баранов, с некоторым пренебрежением, когда в губ. присутствии большинство уже холопски присоединилось к мнению подготовленному губернатором.-- Вы наверное находите, что это противоречит закону.

-- Совершенно верно,-- отвечал обыкновенно вице-губернатор.-- Основываясь на том-то и на том-то, я полагал-бы то-то.

Хотя это "мнение" так и оставалось мнением, но Баранова раздражало уже самое присутствие и пассивное противодействие законника и,-- главное, -- честного человека. Он не шел против, но не был и за, стоя на своей теоретически-консервативной и легальной точке зрения, идеализируя самодержавие и позволяя себе изредка побывать на лекции... И вот теперь ген. Баранов доказал ему, что он, со своими пикантными анекдотами, лучше понимает сущность действующего режима.

Совершенно понятно, какой панический ужас должна навести эта отставка "законника" на остальных представителей служебных сфер. Теперь, разумеется, никто и не пикнет о законе в тех случаях, когда против этого закона дремлющего на полках выступит живой генерал Баранов, так отлично владеющий доносом о неблагонадежности. Посмотрим, куда это все приведет самого генерала Баранова и сколько еще Ивановых погибнет на его пути -- к министерскому портфелю или -- к тюрьме.

Все это становится для меня, как для наблюдателя глубоко-интересным, хотя и трудно удержаться, в роли наблюдателя {Эта запись об инциденте с вице-губ. Чайковским и другая о том же (см. ниже стр. 138) в позднейшие годы были использованы Вл. Г-чем в газетной статье "О черных кабинетах и перлюстрациях" (1913 г., "Русск. Вед.", No 174). См. т. XXXI наст. изд.}.

Адрес Черниговского земства, составленный уже после "знаменательных слов", кажется 20 января н/г.:

"Ваше Императорское Величество. Черниговское губ. земское собрание, созванное в первый раз в Ваше царствование, вознеся молитвы об упокоении души безвременно покинувшего русский престол блаженной памяти Родителя Вашего и о здравии и долголетии Вашем, Государь, имеет счастие приветствовать воцарение и бракосочетание Ваше и выразить Вам и Государыне Императрице самые искренние пожелания долгого и благополучного царствования.

"В начале каждого нового царствования, в силу непреложного закона исторического прогресса, страна надеется на новые милости от воцарившегося Монарха и на улучшения в разных областях государственной и общественной жизни. Такие надежды едва-ли когда нибудь так радостно волновали русское общество, как теперь в начале царствования Вашего Величества. Милостивое обращение Ваше к общественным учреждениям и знаменательные слова Манифестов Ваших, что главной заботой царствования Вашего будет забота о счастии Ваших верноподданных и что Вы поставляете правосудие основою народного благоденствия -- слова эти всеми нами встречены были с благоговейною признательностию. Мы твердо уповаем, что среди тяжких забот об общих государственных потребностях обширной Империи В. В-ва, -- Вы осчастливите нас милостивым вниманием к нашей скромной местной деятельности. Мы берем на себя смелость повергнуть к престолу Вашему, Государь Самодержец, те пожелания и нужды, удовлетворение которых, по нашему разумению, даст этой деятельности новую силу и возможность достигать тех целей, забота о которых возлагается державною волею на земство.

"Мы, представители местных нужд нашего населения, никогда не преступавшие в своей деятельности Высочайше дарованных нам полномочий, умоляем В. И. В. осчастливить земские учреждения Вашим монаршим доверием. Потребности местной жизни в последнее время чрезвычайно усложнились; вместе с этим усложнилась и наша деятельность. Для ее успеха для создания таких для нее условий, при которых она, возможно менее стесняемая в своем проявлении, могла-бы направляться производительно для блага населения,-- доверие В. В. нам также необходимо и драгоценно, как свет и воздух для развития всего живого.

"Под сенью этого доверия мы будем жить радостной надеждой, что, получив возможность в кругу нашего ведения самостоятельно оценивать наши местные пользы и нужды, что нам даровано будет право беспрепятственно возлагать исполнение земских обязанностей на лиц, которых мы считаем наиболее достойными, что деятельность наша в пределах Высочайше даруемых нам прав, будет протекать под строгой охраной закона; что в самой важной области нашей деятельности -- в деле народного образования, мы будем освобождены от целого ряда неблагоприятных условий, стесняющих эту деятельность и что при большем развитии гласности ярче выяснятся нужды и все стороны нашей местной жизни, заботы о которых предоставляются земству.

"Мы осмеливаемся ходатайствовать и о том, чтобы по важнейшим нуждам нашего земского ведения нам даровано было драгоценное право, предоставленное дворянству статьею 135 т. IX Св. Законов -- непосредственного обращения к В. В-ву.

"Мы считаем своим долгом выразить Вам, Государь, наше уверение, что мы оправдаем оказанное нам доверие и направим все силы на служение вверенному нам делу, в пределах верноподданнического долга и закона.

"Дай Бог, чтобы Ваш царственный путь, в течение многих лет сопровождался Божиим покровительством и сердечными благословениями осчастливленного Вами народа".

NB. Интересна, после "знаменательных слов" 14 января, ссылка на "знаменательные слова первоначальных манифестов" того времени, когда царь еще обращался "к обществ. учреждениям", к "единению с народом", когда он устранял войска и охрану. Мимолетное воспоминание о короткой весне всероссийских иллюзий, давно побитых морозом, аппеляция к идеальному фантому благодетельного и свободного самодержца -- на самодержца, плененного бюрократической олигархией...

А вот и еще петиция литераторов, которую мне на-днях прислали из Москвы.

"В. И. В. Всемилостивейший Государь! На всеподданнейшем докладе мин. юстиции о пересмотре Суд. Уставов Августейшему Родителю Вашему незадолго до его кончины угодно было в собственноручной надписи выразить желание, чтобы наконец действительное правосудие царило в России. В Милостивом Манифесте от 14 ноября все подданные Ваши с упованием усмотрели, что В. И. В. поставляете правосудие основою народного благоденствия. В словах этих почерпаем мы смелость утруждать внимание В. И. В. своею всеподданнейшею просьбою. Государь! В составе Ваших подданных есть целая профессия, стоящая вне правосудия. Это -- профессия литературная. Мы, писатели, или совсем лишены возможности путем печати служить отечеству, как нам велит совесть и долг, или же вне законного следствия и законной защиты, без следствия и суда претерпеваем кары, доходящие даже до прекращения целых изданий. Простыми распоряжениями администрации из'емлются из круга печатного обсуждения вопросы нашей общественной жизни, наиболее нуждающейся в правильном и всестороннем освещении. Простыми распоряжениями администрации из'емлются из публичных библиотек и кабинетов для чтения книги, вообще цензурою незапрещенные и находящиеся в продаже.

"Весь образованный мир уже признает великое значение русской литературы. Благоволите-же, Государь, принять ее под сень закона, дабы ему лишь подчиненное и от непосредственного воздействия цензуры светской и духовной им-же огражденное, -- русское печатное слово могло, в меру своих сил, послужить славе, величию и благоденствию России" {В этом месте дневника вложена позднейшая вырезка из газеты "Киевская Мысль", 1913 г. No 104. Она заключает выдержку из текста вышеприведенной петиции литераторов, опубликованного Л. Ф. Пантелеевым в апрельском No "Современника" за 1913 г. Здесь-же сообщается и о судьбе этой петиции: по высоч. повелению она была передана на рассмотрение Дурново, Делянова и Победоносцева, которые и постановили: "Оставить без последствий".}.