Дневник (1895-1898) - 17

6 февраля

Утром часов в 10 -- звонок. Ко мне входит мировой судья Штюрмер, очевидно взволнованный и встревоженный. Это еще совсем молодой человек, сын доктора, недавно умершего, домовладелец, коренной нижегородский житель. Известен своей склонностию к школьному делу, участвует вместе с женой во всех просветительных начинаниях, читает в воскресной школе -- и состоит секретарем Макарьевского братства. Председатель этого братства -- М. Ф. Каменский {М. Ф. Каменский -- богатый пароходчик.}, человек по Волге и в Нижнем авторитетный. С тех пор, как вошел в братство Штюрмер, оно, прежде без деятельное и мало-интересное,-- проявило значительные признаки жизни. Изменен устав, устроена воскресная школа, воскресные чтения и т. д. Недавно в Кунавине {Кунавино, часть города в Н.-Новгороде, где находилась ярмарка и вокзал.}, на вокзале Штюрмер организовал любительский спектакль 31 января. Обратился, разумеется, за разрешением. В полиции ему сказали, совершенно правильно, что разрешение зависит от железнодорожного жандармского начальства, так как вокзал в его ведении. Разрешение получено, афиши напечатаны, спектакль дан. Повидимому все законно и все в порядке. Но... оказывается, что возникает целое политическое дело.

Баранов призывает шт.-ротмистра Петрова, жел.-дорожного жандармского офицера.

-- Кто у вас устраивает спектакль?

-- Макарьевское братство.

-- Кто председатель?

-- М. Ф. Каменский.

Знак нетерпения. Каменского в "политическое дело" не втянешь.

-- Но ведь он не сам распоряжается. Кто ходит, устраивает и т. д.?

-- Штюрмер.

-- Ну, вот! Это и нужно.

Дальнейшего разговора шт.-ротмистр не передает заинтересованному "политическому преступнику". Впрочем, известно еще, что Баранов сказал:

-- Вы должны воспретить все эти воскресные чтения и прочее.

-- Прошу простить, ваше превосходительство. Я получил от своего начальства разрешение отдать одну комнату вокзала в распоряжение "братства" в свободное время и, пока не получу отмены этого распоряжения,-- не вижу возможности отказывать...

Таким образом, роли меняются радикально: теперь либеральный ген. Баранов хочет с'есть скромное обывательское начинание, жандарм его отстаивает.

-- Но тогда я пошлю к вам на вокзал полицейский наряд.

-- Опять прошу простить, но я не могу допустить иного наряда на вокзале, как наряд жандармов.

В день спектакля (или воскресного чтения -- точно не помню) является на вокзал полицейский пристав.

-- Я прислан в наряд. Его сиятельство г. полицмейстер приказал, в случае, если вы меня удалите,-- немедленно ему донести.

Петров, повидимому, человек опытный и политик. Он оглядывает пристава и замечает, что тот надел шинель поверх шашки. В наряде же полицейские обязаны надевать шашку поверх шинели. Что мелькает в уме жандармского штаб-ротмистра, сказать трудно, так же, как и то, какие сокровенные цели были у полиции. Очень может быть, что шт.-ротмистр мог в конце концов оказаться "укрывателем", удаляющим полицию, даже не состоящую в наряде, чтобы покровительствовать опаснейшей пропаганде "с туманными картинами"... Петров соображает и увертывается:

-- У вас шашка не по форме и потому в наряде вас считать не могу. Как частное лицо,-- оставайтесь сколько угодно.

Таким образом жандармское жел.-дор. ведомство отражает аттаку ловкой диверсией. Зато бедняга Штюрмер оказывается в центре аттаки.

Ко мне он пришел (прямо от Баранова), как к агенту О-ва Драматич. писателей {С 1888 г. В. Г. состоял агентом "О-ва драм. писателей и оперных композиторов", в пользу которого взимал установленную поспектакльную плату.}. Ему сказал кто-то, что к целой куче преступлений он прибавил, нарушение нашей 1684 статьи, дав спектакль без моего разрешения.

-- Что мне делать?

-- Разумеется, уплатить деньги.

-- Деньги что! Разумеется, уплачу сейчас же. А как же с разрешением?

-- Моя расписка в получении денег кончает все ваши отношения к Обществу по данному спектаклю.

-- Ну, и отлично. А мне сказали бог знает что!

И он рассказывает затем вышеизложенную историю. Был сейчас у Баранова. Прежде всего -- из кабинета услышал пронзительный крик и ругательства. Это -- неприятная прелюдия. А что, если, -- думается невольно,-- он станет так на меня. Заставил прождать полчаса. Затем -- разговор.

-- Кто вам разрешил спектакль?

-- Жандармский офицер Петров.

-- Это новость. Я думал до сих пор, что спектакли разрешает губернатор. Кто-же вам сказал, что нужно разрешение Петрова.

-- Мне это сказали... в полицейском управлении, ваше превосходительство.

Казалось бы, ответ решающий. Обывателю говорят в полиции, что нужно то-то и там-то. Он это исполняет... Однако Баранов заявляет, что...

-- Мы поговорим еще, когда будет разбирательство вашего дела (!)...

Штюрмер не знает, как быть. Общество законное, чтения законные, туманные картины -- присылаются прямо от какого-то комитета, разрешение законное... И вдруг -- "дело"! Петров говорит, что разрешит и впредь,-- а губернатор говорит, что есть какое-то "дело". И вдобавок, Штюрмеру сказали, что он тоже внесен уже в проскрипционные списки (к выставке -- фюить!)... Наконец, в будущем году выборы -- и Баранов может устроить неутверждение Штюрмера в должности мирового судьи, как не утвердили Фрелиха {Н. Н. Фрелих, нижегород. адвокат, знакомый В. Г.}.А это уже окончательно делает человека неблагонадежным.

Как бы то ни было,-- теперь Баранов ведет борьбу разом против всех смиренных общественных начинаний в Нижнем. Он прямо говорит, что Общество поощрения высшего образования (где я состою членом Правления) -- это какая-то "конспиративная квартира". О войне с О-вом взаимопомощи учителей и учительниц -- я уже писал выше. Теперь Макарьевское братство, воскресные школы и даже бедный всесословный клуб.

На днях встречаю контрольного чиновника Васильевского, старшину клуба. Исхудалый, лицо встревоженное.

-- Василий Васильевич. Что это с Вами?

-- Да вот, придирки, интриги. Потребовали по поводу спектакля какую-то подписку... (это, очевидно, опять незаконно применяемый циркуляр 1882 г.). Я, разумеется, отказался... Чорт с ними,-- лучше не надо и спектакля...

Он оглянулся и наклонясь сказал с каким-то небывалым озлоблением:

-- Придираются, материалы какие-то против клуба собирают, подкапываются...

И, пожав мне наскоро руку, побежал в клуб.

При разговоре Баранова с Петровым присутствовал начальник охраны Евецкий. "Охрана", на которую ассигновано 70 тысяч, переполнила Нижний шпионством. Делать им разумеется нечего. Приходится изобретать дела и опасности.