5 февраля 95
В Петербурге ходит по рукам следующее письмо к государю Николаю II.
В. В.! Вы сказали свое слово и оно разнесется теперь по всей России, по всему культурному миру. До сих пор Вы были никому неизвестны, со вчерашнего дня Вы стали определенной величиной, относительно которой нет более места "бессмысленным мечтаниям". Мы не знаем, понимаете-ли Вы то положение, которое Вы создали себе своим "твердым" словом; но мы думаем, что люди, стоящие не так высоко и не так далеко от жизни, как Вы, и потому могущие легко видеть то, что происходит теперь в России, -- легко разберутся и в Вашем, и в своем положении. Вы плохо осведомлены о тех течениях, против которых Вы решились выступить с Вашей речью. Ни в одном земском собрании не слышалось ни одного голоса против самодержавной власти и никто из земцев не ставил вопроса так, как его поставили Вы. Наиболее передовые земства и земцы настаивали или вернее просили лишь о единении царя с народом, о непосредственном доступе голоса земства к престолу, о гласности и о том, чтобы закон стоял всегда выше административного произвола. Словом, речь шла лишь о том, чтобы пала бюрократическая придворная стена, отделяющая царя от России. Вот те стремления земских людей, которые Вы, только что вступив на престол, неопытный и несведущий, решились заклеймить названием "бессмысленных мечтаний".
Для всех сознательных элементов (русского общества) ясно, кто подвинул Вас на этот неосторожный шаг. Вас обманули, Вас запугали представители той бюрократической стены,-- с самодержавием которой никогда не примирится ни один русский человек. И Вы отчитали земских людей за слабый крик, вырвавшийся из их груди против бюрократически полицейского гнета!
Вы увлеклись так далеко в ненужном охранении того самодержавия, на которое ни один земский человек не думал посягать, что в участии представителей земства в делах внутреннего управления усмотрели опасность для самодержавия. Такой взгляд не соответствует даже тому положению, в которое земство поставлено Вашим отцом и при котором оно является необходимым участником и органом внутр. управления. Но Ваши неудачные выражения не просто редакционный (недосмотр?) {Так в рукописи.}. В нем сказалась целая система. Русское общество прекрасно поймет, что 17 января Вашими устами говорила вовсе не та идеальная самодержавная власть, носителем которой Вы себя считаете, а ревниво оберегающая свое всемогущество бюрократия. Этой бюрократии, начиная с комитета министров и кончая последним урядником,-- ненавистно расширение общественной самодеятельности, даже на почве существующего госуд. порядка. Она держит самодержавного монарха вне свободного общения с представителями народа, и самодержцы оказываются лишенными возможности видеть их иначе, как ряжеными поздравителями с иконами и подношениями. И речь Ваша еще раз доказала, что всякое желание представителя общества или сословия быть (для Вас) чем-нибудь больше, -- всякая попытка высказаться перед престолом, хотя бы в самой верноподданнической форме о наиболее вопиющих нуждах русской земли -- встречает лишь грубый окрик!..
Русская обществ, мысль напряженно и мучительно работает над разрешением коренных вопросов народного быта, еще не сложившегося в определенные формы со времени великой освободительной эпохи и недавно, в голодные годы пережившего тяжелое потрясение. И вот в такое время, вместо слов, обещающих действительное об'единение царя с народом и признания с высоты престола гласности и законности, как основоначал государств, жизни,-- представители общества, собравшиеся со всех концов России и ожидавшие от Вас ободрения и помощи, -- услышали лишь новое напоминание о Вашем всесилии и вынесли впачатление полного отчуждения царя от народа. Верьте, что и на самых смиренных людей такое обращение могло произвести только удручающее и отталкивающее действие. День 17 января уничтожил тот ореол, которым многие русские люди окружали Ваш неясный, молодой облик. Вы сами наложили руку на Вашу популярность. Если самодержавие на словах и на деле отожествляет себя с всемогуществом бюрократии, если оно возможно только при совершенной безгласности общества и при постоянном действии якобы временного положения об усиленной охране, -- дело его проиграно! Оно само роет себе могилу и, раньше или позже, но во всяком случае в недалеком будущем -- падет под напором живых общественных сил. Вы сами, своими словами и своим поведением задали обществу такой вопрос, одна ясная и гласная постановка которого есть уже страшная угроза самодержавию. Вы бросили земским людям и с ними вместе всему русскому обществу вызов -- и им теперь не остается ничего другого, как сделать сознательный выбор между движением вперед и верностню самодержавию!
Правда, своею речью Вы усилили полицейское рвение тех, кто службу самодержавному царю видит в подавлении обществ, самодятельности, гласности, и законности. Вы вызвали восторги тех, кто готов служить всякой силе, нимало не думая об общем благе и во безгласности и произволе находя лучшие условия торжества личных и узко-сословных выгод. Но всю мирно стремящуюся вперед часть общества Вы оттолкнули!
А те деятельные силы, которые неспособны довольствоваться полной сделок и уступок, трудной и медленной борьбой на почве существующего порядка, -- куда пойдут они? После Вашего резкого ответа на самые скромные и законные пожелания русского общества, чем, какими доводами удержит оно на законном пути и охранит от гибели самых чутких и даровитых, неудержимо рвущихся вперед своих детей?!
Итак, какое-же действие произведет на русское общество первое я непосредственное обращение Ваше к его представителям? Не говоря о ликующих, в ничтожестве и общественном бессилии которых Вы сами убедитесь вскоре, -- Ваша речь в одних вызвала чувство обиды и удрученности, от которых однако живые общественные силы быстро оправятся и перейдут к мирной, но упорной и сознательной борьбе за необходимый для них простор; у других она обострит решимость бороться с ненавистным строем всякими средствами.
Вы первый начали борьбу, -- и борьба не заставит себя ждать.
Петербург, 19 января 1895 г.
Письмо несколько длинно, но очевидно писано под свежим впечатлением и выражает самую живую глубину обществ, чувства. Несомненно, оно будет иметь в обществе успех, будет списываться, читаться, ходить по рукам. В течение последних лет эта подпольная литература как-то изжилась вне связи с обществом. Писались какие-то программы, построенные в безвоздушно-логическом пространстве, писались народнические или социал-демократические катехизисы, а если попадались факты,-- то непременно украшенные разными условностями революционного лексикона. "Застеночники", "палачи", "подлые тираны", "подлое лакействующее общество",-- и затем "герои борьбы", "святые мученики революции" -- и т. д. и т. д. Все это принадлежности пройденного периода, своего рода "ложно-классицизм" или романтизм, не имеющий почвы в реальных чувствах того "большинства", которое в конце концов и определяет равнодействующую жизни. Этот своеобразный стиль -- об'единял общество и правительство. "Вот, -- могла ответить одна сторона -- вы видите, что если мы "застеночники" и "тираны": -- по мнению этих господ, то ведь и вы -- "подлое стадо", "лакействующая холопская толпа" и т. д. И все это только потому, что и мы, и вы -- не хотим сразу уступить перед последними формулами социалистической теории, не вполне даже понятной огромному, подавляющему большинству общества".
Теперь происходит совсем другое. С одной стороны революционные кружки, оставаясь еще порой при своем "сильном" лексиконе, все таки более приглядываются к вопросам, выдвигаемым жизнию. С другой -- реакция, не встречая нигде отпора,-- слепо кидается на такие начала, которые пустили уже глубокие корни в сознании мирного, легального и спокойного обывателя, еще недавно зачислявшегося в ряды "холопствующей толпы". Речь молодого царя -- настоящая поворотная точка в этой эволюции. Итак,-- говорят теперь во всех концах России,-- вот что называется "бессмысленными мечтаниями". Скромная просьба о том, чтобы царь выслушивал голос не одного сословия и не одних только министров. Это уже не "последние слова" социализма, это те слова, которые понятны всякому обывателю. "Вот как государь отчитал "наших",-- говорят всюду жены, сестры, братья, знакомые смиренных обывателей, отправившихся в Петербург с хлебом-солью и вернувшихся из Петербурга -- оскорбленными и огорченными. И совершенно понятно, что слово, которое выразит чувство этой массы задетых за живое людей, слово, которое попытается отстоять столь простое и ясное право,-- будет хвататься на лету, списываться, распространяться. "Русская Жизнь" закрыта, печать примолкла под угрозой. Это бывало всегда. Но только теперь, "знаменательные слова" пробили русло, по которому начнет изливаться подавленное русское слово, хотя-бы и в нелегальном направлении, с некоторой надеждой на успех в широких слоях русского общества. Есть своя логика у истории.
Свободное копирование
