12 декабря
Вот уже 5-й день у меня сильно больна Наташа. С. Як. [Елпатьевский] определяет дифтерит, хотя и в легкой форме, осложнивший инфлюэнцию; сегодня и вчера -- много лучше. Кажется, опасность миновала.-- Первый раз сажусь сегодня за свой стол. Будет мне памятен этот год!
12 декабря
Характерно для современного настроения. В палате депутатов в Париже анархист Вальян произвел взрыв. Принимаются на спех экстренные меры, голоса, призывающие к хладнокровному обсуждению предложенного закона,-- заглушаются, палата вотирует закон подавляющим большинством.
Покушением все возмущены глубоко. Однако,-- все таки западно-европейское общество не легко поддается панике,-- уже через несколько дней мы узнаем, что международные меры против анархизма, предложенные Испанией,-- отвергнуты прежде всего Англией и Францией. Нашим консервативным органам это непонятно, но совершенно ясно, что общество не желает отдавать себя во власть произвола из-за возможности еще нескольких бессмысленных покушений. Слишком много чести для г. г. анархистов. К сожалению, у нас, при нашей твердой власти,-- достаточно одного тайного станка, чтобы отдать половину России во власть усиленной охраны. На западе, при всех министерских кризисах,-- правительства менее нервны, потому что боятся общественного мнения. Довольно репрессий уже принятых. Первые отголоски взрыва затихли, и общество требует хладнокровия. Наконец,-- нужно же понять, что порядок не колеблется до оснований -- от первых покушений незначительной, хотя и дерзкой партии.
Вторая черта,-- стремление свалить вину на социалистов. Черта обычная. Один очень умный социалист, полемизируя с анархическими теориями "индивидуального действия освобожденной личности" -- называет эту теорию ультра-буржуазной. Это -- тоже сколок от laisser faire, ожидание гармонической игры индивидуальных стремлений, только в иной области. Социализм -- есть известная дисциплина и основная его черта -- признание эволюции и закономерного перехода от сущего настоящего к будущему. Это, конечно, современный социализм, как законченная программа. Теперь можно сказать определенно, что социализм есть в политическом смысле -- рабочий парламентаризм, в Лассалевском смысле. Анархисты же -- это партизаны и мародеры социальной борьбы, не признающие никакой партии, никакой организации. В наше Смутное время -- наряду с пробивавшимся сознанием русского единства и идеи общего отечества, которое надо было освобождать,-- действовали так называемые "шиши", случайные шайки из всякого сброда, выбитого из колеи, озлобленного, несчастного и дикого. Они грабили, совершали всякие зверства,-- чаще и охотнее над поляками, но порой и над нейтральными жителями или даже союзниками. Против них нередко посылались отряды и с одной и с другой стороны, и, конечно,-- их образ действий обобщался очень охотно на всю "московскую партию". Но, конечно, шиши были только продуктом брожения, вызванного аномалиями Смутного времени и -- освободительное движение совершалось своей великой чредой.
Анархисты -- это "шиши" нынешней социальной борьбы, недисциплинированные мародеры, возводящие это отсутствие дисциплины в принцип, дающие волю худшим инстинктам, во имя якобы свободы, стоящей и на знамени других освободительных партий. И все виноваты в их появлении, а не одна передовая партия. Собственность есть кража,-- говорит социалист и якобы анархист Прудон. В будущем -- не будет властей, потому что люди не будут нарушать ничьих прав... И так я буду воровать,-- говорит современный анархист -- и теперь-же не хочу знать никакой партии и соподчиненности действий. И вот,-- эти вещи ставятся в прямую зависимость. Собственность -- есть кража,-- т. е. нужно устранить институт собственности. Есть-ли тут похвала краже? Нет. Чтобы заклеймить ненавистное соц[иальное] учреждение, Прудон называет его кражей. "Откажитесь от принципа собственности, потому что это -- кража".-- "Крадьте, потому что в этом принцип собственности",-- говорит современный анархист. Но ведь по этой логике нужно признать, что собственность хороша, чтобы освятить ее кражу!
Упражнением социального чувства, т. е. привычкой к солидарному, братскому действию -- вы выработаете в будущем гармонический человеческий тип, которому уже не нужно будет внешнего стимула и принуждения... Это философский анархизм... Разнуздайте все антисоциальные чувства,-- чтобы немедленно получить "гармонию" интересов,-- таков современный антипод этой теории.
Однако, я хотел отметить другую сторону общественного настроения, вызванного покушениями анархистов. Чувствуемая многими необходимость широких и высоких обобщений, охватывающих вопросы нравственности и жизни в широком смысле,-- приобретает тревожную остроту. Если верить газетам,-- Золя отрекается от позитивизма. Вот его отзыв об анархизме:
Золя и анархисты. В тот самый вечер, когда произошел взрыв в Бурбонском дворце, несколько французских литераторов, принадлежащих в политическом отношении к самым крайним направлениям, собрались на свой обычный банкет, прозванный ими le banquet de la Plume. На этот банкет приглашаются иногда и некоторые светила современной французской литературы и публицистики, особенно Коппе, Шолль, Зола и Миньяр. На банкете, о котором идет речь, присутствовал именно Зола. Разговор, понятно, коснулся преступления Вальяна и анархистского движения. Одному из присутствовавших журналистов пришла в голову идея попросить каждого из обедавших литераторов записать в его альбом что-нибудь по поводу события дня. Зола пишет:
Aux époques troublées, la folie souffle et la guillotine pourra encore moins qu'un idéal nouveau {В смутные времена носится веяние безумия и гильотина сделает меньше, чем мог-бы сделать новый идеал.}.
Редакции "Journal des Débats" эта "мысль" показалась нуждающеюся в некоторых раз'яснениях, и она тотчас отрядила к Эмилю Зола одного из своих сотрудников. Зола не заставил себя просить и сказал:
"Видите-ли, есть два сорта анархистов: убежденные анархисты и "les fumistes", если можно так выразиться. О последних и говорить не стоит. Между ними есть такие, которые сегодня вопят: "Да здравствует анархия", а лет через двадцать будут сторонниками самых суровых репрессивных мер. Убежденные -- другое дело: они в самом деле полагают, что творят благое дело, совершая свои ужасающие подвиги. К какому оружию следует прибегнуть обществу против несчастных, подкапывающихся под самые его основы? Я, конечно, не отрицаю, что кровавое пресечение уже необходимо и неизбежно, что без него обойтись нельзя, но не думаю, чтобы оно имело целебные последствия. Ведь между анархистами есть фанатики, которые, всходя на эшафот, воображают себя мучениками. Недавно меня посетили два анархиста из пригородных местностей. Они явились ко мне с просьбою воспроизвести в газете, которую они намеревались выпустить ко дню призыва новобранцев, главу "Погрома", в которой описывается у меня перевязочный пункт после битвы. Я, понятно, отказал. Ради чего -- сказал я им -- вы намереваетесь показывать рекрутам в еще более черных красках военную жизнь, от которой вы их избавить не можете. Найдите средство уничтожить войну и, следовательно, постоянные армии и я буду ваш... И так, всеми средствами анархисты силятся распространять свою пропаганду, увеличивать число своих сторонников. Казнь одного из них, вместо того, чтобы запугать их, служит лишь предлогом к новым манифестациям. Пропаганда дела не состоит исключительно в покушениях, в бомбе, револьвере или кинжале, но и в наказании виновного, будь это Пини, которого отправили на каторгу, или Равашоль, который погиб на гильотине. Для большей части этих людей жизнь была полна неприятностей и горечи. Спору нет: они недостаточно боролись, но ведь энергия не особенно распространенная добродетель. Быть может некоторые из них носились с мыслью о самоубийстве, но не желали умереть, не отмстив прежде обществу, на которое они сваливают ответственность за свои невзгоды. Вы поймете, конечно, что я вовсе не стараюсь извинить виновников подобных покушений. Я стараюсь разведать, рядом каких падений они могли дойти до такого душевного расстройства. Я выразил вам свое мнение о репресивных мерах, к предупредительным мерам я отношусь совсем иначе. Я сторонник запрещения анархистских листков и закона о взрывчатых веществах, что-же касается свободы слова, то посягать на нее трудно и, главное, очень опасно, потому что это может открыть доступ произволу; при всем том, из двух зол должно уметь избирать меньшее. Сказать по правде, все средства к задержанию наступающей волны анархистских учений я считаю недостаточными. Что-же делать? Я, который так долго ратовал за позитивизм, да! после тридцатилетней борьбы я поколеблен в своихубеждениях: только религия, только вера могла-бы помешать распространению таких учений, но ведь ныне она почти исчезла! Кто даст нам новые идеалы? {Курсив принадлежит В. Г.}
Только вера! Но старая вера доказала свое бессилие уже тем, что она отступила, что она подорвана, что она не выдержала борьбы с истинами, которые кажутся такими безотрадными и тяжелыми, потому что нашей старой вере не под силу поднять их, она, как слабый баллон -- не летит с ними. Она требует от человечества: кинь этот балласт приобретенных тобою знаний, -- и я унесу тебя в высь. Но это невозможно. То, что я узнал,-- не в моей власти не знать более,-- и я жду такой веры, которая может захватить меня, вместе с моим знанием, для которой самые эти знания будут уже не балластом, а одной из движущих сил...
Когда она придет,-- такая новая вера, какова она будет, я не знаю. Знаю только, что нужно идти к ней, т. е. вперед, а не назад, неся на себе свое бремя...
Свободное копирование
