Дневник (1893-1894) - 86

23 ноября

В "В[олжском] В[естни]ке" напечатаны воспоминания о Добролюбове г-жи Островской, его бывшей ученицы (17 ноября, No 296). Наружность и внешние манеры Добролюбова обрисованы в этой статье с яркостью и мелочной подробностью, на которые способны женщины. Впрочем, ничего особенно нового эти воспоминания не дают. В следующем No (297) "вспоминает" о Добролюбове "Сверчок", т. е. Лаврский, человек 60-х годов и, говорят, человек очень хороший. Это очень вероятно, но я совершенно не выношу его писаний. Это какая-то смесь народничества, толстовства и еще каких-то специфических веяний, в общем порождающая лишь туман и миазмы. У Чехова в одном рассказе говорится: в каждом городе есть свой человек 60-х годов, от которого разит затхлым погребом. Характеристика злая и несправедливая,-- но нужно сказать, что действительно "в каждом городе" есть люди, себя пристегивающие к 60-м годам, а от них разит плесенью всех периодов русской истории. Дело доходит до того, что некто г. Дурново из "Моск. Вед.", некогда либеральный адвокат, частию червонный валет и целиком -- своекорыстнейший и грязный ренегат,-- на днях (числа 21--22) -- изругав в "Моск. Вед." все стремления 60-х годов,-- засим меланхолично прибавляет: "много-ли осталось нас, истых шестидесятников, бестрепетных и неподкупных"! "Сверчок", "Деревенский Житель", "Старый Воробей" (псевдонимы Лаврского, много работавшего в местной прессе и в "Неделе") -- разумеется, далеко не похож на этого господина, но, как человек 60-х годов, он тоже фигура странная. Человек 60-х годов -- и толстовец с наивнейшим преклонением перед теорией непротивления. Человек 60-х годов -- и наивный враг "отвлеченной науки", к которой причисляет даже -- геологические исследования оврагов (я помню его горячие обличения по поводу экспедиции для исследования причин образования оврагов. Мужику,-- писал он,-- есть нечего, а баре занимаются баловством.-- И это писалось в то самое время, когда овраги с'едают ту-же мужицкую землю, точно язва!). Наконец -- народник, то и дело уязвляющий "интеллигенцию" (что не мешает ему-же и прославлять ее самым слащавым образом) -- и в то-же время учивший молодежь, приехавшую к нему в голодный год,-- шарить в мужицких печах, разыскивая скрытый хлеб. Мне рассказывали в Петербурге, что одна бедняга курсистка, выполнявшая этот народнический обыск -- испытала на себе, как это нравится народу: баба плюнула ей в лицо!

Теперь этот человек 60-х годов вспоминает о Добролюбове. Он встретился с ним в Нижнем, в конце июля или начале августа 1861 года.

"Он встретил меня очень приветливо, и я могу засвидетельствовать, что общеизвестный его портрет, приложенный при собрании его сочинений, дает о лице Добролюбова совершенно неверное представление. Живая, подвижная физиономия, что-то ласковое и любящее в светлых глазах, мягкая улыбка,-- все это делало Добролюбова чрезвычайно привлекательным, несмотря на некрасивый облик его лица. Добролюбов расспрашивал меня немного о казанском университете и студенчестве, но эту часть разговора я совсем не помню. Помню только, что он скоро перешел к литературным интересам и тотчас-же оживился, коснувшись этой темы. Он высказывал свое удивление, что его не понимают даже в "либеральном" лагере прессы. Речь шла о его статье: "Всероссийские иллюзии, разрушаемые розгами".-- "Говорят: как можно нападать на такую светлую личность, как Пирогов? Да ведь Пироговых-то именно и не следует щадить, если они сбиваются с истинного пути. Кому много дано, с того много и спросится. Уж если Пирогов защищает розгу, так чего-же ждать от других. Нет, он заслуживал того, чтобы к нему отнестись беспощадно".-- Не ручаюсь за точность переданных выражений, но мысль была именно эта самая; она и проведена им в статье: "От дождя да в воду", появившейся в августовской книжке "Современника" за 1861 г.

"Чего не могли понять "либералы" 60-х годов,-- неожиданно заключает "Сверчок",-- то еще меньше, кажется, понимается и в наше время. Вопреки завету той эпохи поэта -- "Не сотворим себе кумира!" -- натворили себе кумиров такое множество, что скоро ни о чем нельзя будет говорить: того нельзя трогать, этого нельзя касаться, о том-то неудобно говорить в порицательном смысле,-- и все это не по цензурным условиям, а вот именно в силу тех-же мотивов, какие выставлялись против Добролюбова за его "неполитичное" отношение к "светлой личности" Пирогова. В сущности, это также нелепо, как если бы астрономы стали замалчивать существование пятен на солнце, а между тем "прямолинейные" господа до сих пор этого не понимают".

Опять понесло как из погреба -- полным отсутствием живого чутья и формалистикой этого сближения. Добролюбов боролся с розгами. Пирогов напечатал правила, "как надо сечь". Понятно, что Добролюбов обрушился на Пирогова. Пирогов был жив, генерал, популярный ученый в полной силе, Добролюбов был только публицист, и все живые сердца стали все таки на сторону публициста, потому что Пирогов в тот раз погрешил по отношению к жизненному вопросу. Теперь из разных лагерей раздаются нападки на того-же Добролюбова. Он мертв, память его и его идеи -- в опале и вдобавок эти идеи и до сих пор прогрессивны. Вот у господ, свободно заявляющих, что после Белинского у нас уже не было критики, и развязно третирующих Добролюбова,-- спрашивают: где-же их новые идеи, во имя которых они посягают на это дорогое имя? И г.г. Сверчкам от которых разит, как из погреба,-- кажется, что эта развязность борьбы с гонимыми покойниками должна быть приравнена к той смелости, с какой эти покойники боролись с живыми авторитетами своего времени!.. Теперь, когда розга, с которой воевал Добролюбов, опять вторгается не в одни школы,-- когда вся темнота темного царства опять надвигается на нашу жизнь,-- эти храбрецы не находят ничего лучшего, как "мужественно ополчаться" против теней Добролюбовых и Чернышевских.

К сонму этих людей "нового слова" прибавился г. П. Перцев {П. П. Перцев, журналист, критик.} в "В. В-ке" {"Волжск. Вестник".}. Сделав экскурсию в С.-П-бург, где он пытал свои силы в критике (в "Р. Бог."),-- он увы! вынужден вернуться в Казань. Несмотря на всю ревность, с какой он старался попасть в тон Мих[айловского] {Ник. Конст. Михайловский (1842--1904), знаменитый публицист, социолог и критик, редактор "Русск. Богатства".} и Протопопова {Мих. Ал-евич Протопопов, критик.},-- этот "несобранный" господин, как его характеризовал Гарин {Ник. Георгиев. Гарин-Михаилевский (1852--1906), известн. беллетрист.},-- оказался совершенно неподходящим. И вот теперь он берет критический жезл в Казани и примыкает к "новаторам". В "Русск. Бог." он еще недавно иронизировал над взглядами Мережковского {Дмитрий Серг. Мережковский (род. 1863), известн. писатель -- поэт, беллетрист, критик.}. Здесь он об'являет того-же Мережковского вместе с Андреевским {Серг. Аркад. Андреевский, юрист и критик (род. 1847).} и Меньшиковым {Мих. Осип. Меньшиков, публицист, сотрудник "Недели", впоследствии один из столпов "Нов. Времени".} (из "Недели") глубокими критиками, сказавшими уже "новое слово". В чем-же оно? В идеализме! В чем же идеализм? В том, что художник не должен только списывать с натуры, но еще и воссоздавать. Первого якобы требует "реализм"! Кроме того, что есть, художник должен давать и то, что должно быть, кроме действительности,-- еще идеал! Все это глупость, в этом виде, и вдобавок ни слова нового. Глупость -- в спутанности понятий -- из которых некоторые -- понятия хорошие и весьма старые. Требование того,-- что должно быть -- породило у нас целую литературу "положительных типов" в 60-х и частью 70-х годах, а при таком своеобразном понимании требований идеала (что должно быть) -- весь Гоголь пойдет на смарку!

При сем Тургенев разбивается критическим молотом г. Перцева на 2 части: в мужских своих типах -- он реалист (точно списывает, не воссоздавая?), в женских -- идеалист!

Все эти глупости,-- сплошь адресованные не по тому адресу, куда надлежало (ибо такую глупую "правду жизни" в литературе проповедывал разве один Чуйко {Влад. Виктор. Чуйко (1839--1899), литерат. и худож. критик.}, ныне тоже примкнувший к новому слову г. Волынского {Аким Львов. Волынский (Флексер), род. 1863, критик и историк искусства.}!) -- напечатаны в No 295 "Волжского Вестника", который я и откладываю на всякий случай в собрание литературных курьезов, как материал. Куда то еще дальше пойдет это младенчески нахальное невежество и развязность...