Дневник (1893-1894) - 72

3 (15) октября

Утром в 11 часов, мы выехали на паре лошадей (с кучером хохлом) -- в Сарыкиой, липованское старое село, лежащее на берегу соленого лимана. День был ясный и теплый. После того, как мы выбрались из кривых улиц Тульчи и из долинки (тотчас за Тульчей) и наша телега быстро покатилась вниз по отлогости -- перед нами раскинулась своеобразная широкая панорама Добруджи. Своеобразная, красивая сторона, освещенная родным солнцем нашего русского юга, обвеянная его воздухом, проникнутая его трогающей простотой, его своеобразной задумчивой ленью. Отроги Балкан, перемешанные с отрогами Карпат, кой-где взламывающие горизонт синими зубцами, мягко, как будто ослабевая -- спускаются к близкому уже морю все отложе; вот степь легла широко и далеко, чуть-чуть волнуясь, затуманенная сизою мглою, и по краям холмы стоят как облака или как призраки гор. Вон на востоке блистает что-то, пробиваясь сквозь дымку,-- это уже море тихо прокралось по равнине и залило ее на десятки верст ленивым синим лиманом. А вот на лимане опять лежит какой-то лысый бугор и, кажется, плавает в воздухе, не касаясь воды. Это вдалеке, перехватив через степь -- еще раз вынырнул отрог дальней гряды и странствующий русский нигилист, наш Петро, искал на нем "сближения с народом", ловил матулой лиманную рыбу, набрав артель забубённой добруджанской голытьбы... А лиман все ближе, все шире, вот он уже лежит грузной полосой синей воды, до самого горизонта, и кажется так странно, что эта масса, рисующаяся глазу выше бедной и обнаженной степи,-- не опрокинется на эти солончаки, покрытые кой-где пурпурно красной, низко стелющейся береговой травой. Вот деревенька,-- мазаные избушки, крытые тростником из дунайских и лиманных плавней. Это черноволосый, ленивый молдаванин развел "багу" {Бага -- виноградник.}и распахал ниву. Вот точно такая же деревушка,-- но здесь с молдаванином, такой же черноглазый, черноволосый и лениво-юмористичный -- поселился хохол. К востоку у устьев Дуная, за дальними туманами взморья и реки -- лежат две деревушки, основанные еще запорожцами. Там, куда мы едем,-- правильно, однообразно выстроеное село -- липован-великороссов. Вот в чалмах и широких шароварах, с'уженных и разрезанных книзу -- плетутся за обозом турецкие цыгане или татары,-- и чорные лица кидаются в глаза своей чернотой даже среди загорелых молдаван и хохлов. Вот в таких-же чалмах и расшитых куртках -- плетется задумчивый турок, недавний хозяин этих степей, так гостеприимно принявший всех этих гяуров. До последней войны по этим дорогам можно было видеть еще стройных черкесов на их поджарых лошадках. Выселенные с Кавказа, после необычайных страданий и потеряв половину людей {Липоване рассказывали, что у них в некоторых местах была одно время натуральная повинность,-- хоронить мертвецов, десятками оставляемых поездами, перевозившими черкесов. (Прим. автора).},-- они оказались отличными пионерами,-- и степь, которая теперь царит безраздельно всюду, где расступились горы,-- вынырнула из под их топоров. Но с энергией и трудолюбием, они завезли сюда также и свои дикие нравы и войнолюбие, и ненависть к поклонникам Христа, лишившим их родины, пославшим в этот гибельный путь. Однако,-- странно: с русским липованцем, хохлом, вообще с выходцами из победившей их России у них все таки установился известный modus vivendi. Но над болгарином до конца они неистовствовали, сосредоточив на нем свою ненависть, которой в значительной степени наделяли братушку и другие его соседи. Случаи самой дикой расправы с болгарами -- были здесь обычным явлением и турецкое правительство ничего не могло с этим поделать,-- боясь репрессиями раздразнить это осиное племя,-- быстро ставшее на новой почве богатым и могущественным... По берлинскому трактату решено, чтобы ни один черкес не оставался на европейской почве,-- и красивое, неугомонно-хищническое племя вновь снялось с недавно-насиженных мест и, как последнее облако недавней грозы -- понеслось в Анатолию, оставив свои сакли и разделанные нивы... Теперь, говорят,-- бывшие пустыни в благодатной, но гибельной по климату Анатолии,-- опять расцвели под их умелыми и сильными руками, опять встали сакли, склоны гор покрылись виноградниками, а ущелья и дороги, которые еще недавно они устилали по сторонам своими странническими могилами,-- теперь оглашаются нередко громом их разбойнических выстрелов. Но там в Азии,-- это кажется уже не такой аномалией.

А в Добурдже -- остались попрежнему молдаване и славяне. И,-- как эта местность, так близко сводящая горы и равнины и залившиеся далеко от моря соленные лиманы,-- так и население сидит своими отдельными разнородными группами, не сливаясь и не ассимилируясь, несмотря на эту близость. Хохол здесь так и остался хохлом, сохранив в чистоте свое музыкальное мягкое наречие, и кто хотел-бы видеть типы и нравы (мирного времени)-- прошлого столетия,-- тому я рекомендовал бы приглядеться к здешней жизни, посмотреть эти корчмы, где загорелые и усатые потомки непокорившихся Москве запорожцев курят свои люльки, обмениваясь неторопливо меткими замечаниями,-- эти степи под мглою южного вечера, с огнями, вокруг которых он увидит внезапно ожившие призраки чумаков, лежащих на спинах и глядящих в звездное небо, между тем как где-то тихо звенит старая песня, а круторогие волы, такие-же задумчивые, неповоротливые, выносливые и ленивые,-- белеют в синеве ночи фантастическими белесыми пятнами. И старая славянская рознь жива здесь во всей своей силе. Она-то и хранит эти племена в такой обособленной чистоте. Хохол, православный и не особенно преданный обряду,-- посмеивается в усы и крепко не любит москаля-липованца, с его строем XVI века, с его начетчиками, с его сектантской гордостью и святошеством, с его толстым брюхом и скучной молчаливой общественностью, не допускающей ни хоровода, ни пляски, ни песни... Липованец презирает и не любит обливанца-хохла. Далее -- разные секты препираются и спорят друг с другом -- и все вместе косится на учителя-румына, с некоторых пор внедряемого правительством (обучение здесь обязательное). Гора и степь и море -- лежат в беспорядке, в беспорядочной близости и в вечном различии... И в такой же беспорядочной близости, так же резко отличаясь друг от друга, живут рядом эти племена... Только порой сильные ветры намоют где нибудь песчаные гряды и отрежут лиманы от моря,-- и тогда на месте синей воды поростут камыши, точно другое море, а лиман прорвется в другом месте. Так и здесь веками селились и уплывали племена, то внезапно изменяя физиономию целых местностей, как черкесы,-- то исчезая, как они, без следа... Но больше всего ветры бегут с северо-востока, с открытого моря, с наших черноморских степей. И оттуда-же тихо набегают, сменяя друг друга, подвижные волны бродячей Руси. Вот лиман уже занял перед нами весь горизонт, подтопив справа синюю длинную косу. Это -- Разин. Есть предание, что удалой Стенька приезжал сюда на своих стругах, об'езжал весь лиман, зорко оглядывая эти степи и может быть ища здесь, на случай,-- нового места для какого нибудь фантастического общества с казацким строем, которому становилось уже тесно от "Москвы" с ее новыми распорядками... Планы погибли вместе с удалой головой, которую буйные ветры понесли в другую сторонушку, а над заливом осталось только до сих пор славное имя...

В Сары-Киое (около 600 домов), построеном правильно "порядками", по "московски"-- две церкви. Одна -- бегло-поповская, другая -- австрийского священства. Несколько часов я провел здесь, переходя из дома в дом, угощаясь белым вином из знаменитых в Добрудже Сарыкиойских виноградников, закусывая лиманской рыбой и жареной говядиной. Был праздник. Точно маков-цвет пестрели по улицам бабы и молодицы, между тем как мужчины ходили от кабака к кабаку, из дома в дом,-- наполняя и опоражнивая графины. Я смотрел на все это -- и удивлялся, внезапно после долгой поездки очутившись в России. Один из липован говорил, что император Николай в 28 году посетил их село и был удивлен еще более меня.

-- Как вы только зашли сюда? -- спрашивал он,-- и получил ответ от стариков, привыкших уже к вольным порядкам и вольной речи.

-- Собственно от вас и ушли,-- ответили старики,-- по причине, что терпели гонение за восточную веру. Здесь вот и в Туречине,-- а живем, слава те Господи, и имеем благолепные храмы и даже звон...

"Расскажите в России, что видели липован и как мы живем здесь без стеснения",-- провожали меня охмелевшие липоване под вечер, между тем как кругом в синей мгле, на багах горели красные огни (теперь давят виноград), и такой же красный месяц выглядывал из за мглистой тучи,-- слабо светя и не освещая чутко заснувших меж горными кряжами степей...

Часа три мы ехали среди этой синей ночи, и под громыхание бубенчиков, под частый топот копыт, под редкое уже стрекотание ночного кузнечика,-- я бережно увозил в душе странное ощущение этого прошлого в настоящем,-- между тем как огни то и дело трепетно освещали какие-то фантастические тени -- и высокие журавли частых придорожных колодцев смутно рисовались в темноте, точно виселицы,-- и из пыльных клубов то и дело с резкой внезапностью вылетали "каруцы" и повозки с хохлами, липованами или молдаванами, раз'езжавшимися к ночи по деревням из Тульчи...

Лука, хохол-возница,-- недоволен: слишком долго загостились у липован. Он там скучал, пил мало, отказывался от угощения и больше стоял в стороне, искоса глядя на нашу беседу...