12 (24) сентября
Приход в Гавр и -- в Париж.
Утром, вскоре после того, как я вышел на палубу,-- мне указали землю. Это острова Джерсей и Гернсей -- лежат над зеленоватым океаном, на южной стороне. Итак, мы в английских водах.
-- C'est une anomalie que ces îles sont anglais, mais c'est ainsi.
-- Une anomalie qui dure cependant très longtemps, monsieur,-- говорил я.
-- Elle dure depuis longtemps, mais cependant... ce sont des îles normands, un port de France... {-- Это ненормальность, что эти острова английские, но это так.
-- Ненормальность, которая, однако, очень долго длится.
-- Она длится долго, но все-же это нормандские острова, порт Франции...}
Милая американочка, -- впрочем, очень рослая и далеко не воздушная, напомнившая мне мою Соню, в тройном масштабе, -- собирает автографы на разных языках. Еще вчера один из соотечественников, Зеленков, подошел ко мне и сказал, что его соседка по столу miss Edith Lavaux читала кое-что в переводе из моих рассказов и просит мой автограф.-- В это время я рисовал вал, и miss Lavaux, очень приятная девушка, с простой, застенчивой и милой улыбкой уже стояла надо мной, знакомясь. Я ей отдал один из своих рисунков, -- толстенького аббата, рассказчика анекдотов.
Рисунок вышел довольно похожий, нас окружили, и я не заметил, как уже сам m-r Abbé стоял тут-же и смеялся со всеми над изображением своей полной фигуры... Он оказался очень милым, живым и остроумным собеседником,-- и потребовал тотчас-же, чтобы я снял теперь портрет miss Lavaux и подарил ему,-- для взаимности. После того, как я нарисовал еще мальчика матроса (Jean Delavoine) -- я прослыл окончательно артистом и проходя мимо сидящих на стульях дам и господ, -- слышу, что:
-- Ce monsieur,-- espagnol,-- est un excellent peintre {Этот испанец -- превосходный художник}... И мне не хотят верить, когда я говорю, что я диллетант. Этой дешевой славой я обязан более всего американцам и американкам, у которых легко прослыть и ученым профессором, и академиком, и чем хотите. Для этого достаточно пачкотни в роде моей. Разумеется, эта дешевая слава не доказывает, что у них нет настоящих ценителей, знатоков и ученых. Но только,-- у них целый океан толпы. Все, что у нас и не пытается пред'являть свое мнение в таких вопросах,-- у них судит и рядит свободно. Плохо-ли это? Не думаю. Это полу-образование,-- что-бы там не говорили,-- много лучше полного невежества, и так как оно не исключает и настоящих вершин культуры -- то и Бог с ним! Гора не станет ниже от того, что к ней подымаешься по едва заметным отлогостям,-- и мне кажутся бессмысленными крики против полу-образования, как будто возможно сразу какое-то целое образование!..
Обрывистый берег Франции у Гавра давно уже оскалился своими желтыми, освещенными солнцем обрывами над зеленоватой изменившей свой цвет поверхностию моря.
Miss Lavaux набрала более 25 разноязычных автографов.
Кажется, часа в 2 1/2 мы были в виду Гавра. Вследствие отлива, -- который обозначился совершенно ясно зеленоватой полосой на камнях гаврской набережной,-- La Gascogne остановилась на якоре. К ней подошли два пароходика и... лодка с парусом. В лодке -- старик, дама и молодая девушка. Они спустили парус и причалили к маленькому пароходу, который принимал наш багаж. Все они смотрели с нетерпением на борта La Gascogne,-- но никто не глядел на них оттуда,-- и следя за их взглядами, -- я не видел в публике никого, кто-бы ими интересовался более остальных любопытных пассажиров. Но наконец, им принесли с парохода какой-то листок. Молодая девушка схватила его первая, все трое наклонились и читали внимательно. Кто-то узнал этот листок, -- это была карта La Gascogne, с именами пассажиров. Очевидно, нужного им имени не было, девушка закрыла лицо платком, и рулевой равнодушно оттолкнул лодочку. Поставили парус -- и скоро лодка быстро понеслась обратно. Девушка часто прикладывала платок к глазам.
Через час или около,-- спустили нас на пароход. Однако -- ранее еще -- пастор, везущий юных американок в свой пансион в Париже (он ежегодно, говорят, ездит в Америку и набирает там учениц) -- итак, пастор собрал свой выводок у фортепиано и они совершали там что-то в роде службы. Когда я вошел,-- девицы стояли вокруг и пели какой-то гимн. На меня это произвело хорошее впечатление: пастор, вообще неприятный и кажется ханжа,-- был серьезен (хотя кажется, более присутствовал в качестве наставника, чем участвовал в молитве),-- но... я удивился, увидев своего соотечественника З--ва на коленях, около скамьи, рядом с какой-то женской фигурой. Что это значило,-- никто из нас так и не знает, и что за повод загадочному господину было -- участвовать в пансионской мессе,-- понять трудно. Как бы то ни было, он корректно пребывал в коленопреклонении даже после того, как никто не стоял на коленях из прямых участников,-- и мне почему-то казалось, что у него "католические манеры"... Это странное впечатление присоединилось к прежнему: раз он стал нам доказывать, что в наших высших учебных заведениях недостает... военной дисциплины.
-- Вы не согласны?
-- Мы не понимаем, почему именно военной?
Он продолжал некоторое время настаивать, но вскоре счел зачем то нужным перенести центр тяжести разговора на другой предмет и неожиданно обрушился на "военщину", на военные расходы, на их бесполезность и тягостность. Все это более или менее справедливо вообще,-- но мне стало еще непонятнее,-- зачем же тогда именно военная дисциплина для будущих врачей, инженеров и адвокатов...
Часа в 4 1/2 мы ступили на твердую землю. Сказать, что это меня очень обрадовало,-- не могу. Последние два дня на океане были великолепны и вообще обаяние моря охватило меня в это время очень сильно. Мне стало как то грустно, когда обогнув Gascogne -- пароходик понес нас к берегу. Наш пароход вырисовался перед или вернее над нами -- тонкий и стройный (я понял, отчего так сильно качало это тонкое, узкое и высокое судно),-- и мне показалось, что мы покинули его слишком скоро.
В Гавре таможенный очень легкий досмотр и готовый уже поезд на самой набережной,-- который однако простоял с нами еще часа 2. Великолепный закат над гаврской бухтой: ряд старых домов норманского типа -- затянулся золотистым туманом, небо покрытое синеватыми облаками -- все горело пурпурным пламенем и края облаков светились золотом. Я прошел к вагонам, чтобы позвать соотечественников, но -- минута и все мгновенно угасло на глазах и все разоблачилось в будничные одежды -- точно еврей с закатом субботнего солнца. Дома выступили из золотистой дымки,-- муругие и серые, бухта похолодела и на бледно-синем небе спокойно лежали темные облачка, видимо собиравшиеся в сплошную тучу для общей работы. Начинало свежеть и пахнуть дождем...
Свободное копирование
