Дневник (1893-1894) - 51

26 августа (7 сент.)

Чикаго 19-й день.

Сегодня в газетах эпилог очень характеристичной истории: в штате Канзас, в одном из "уездов" (counties) проводили жел. дорогу. Жел. дор. это жизненный нерв страны: есть города, построенные целиком и заселенные почти мгновенно с проведением ж. д. Но зато есть и другие. В том-же штате Канзас, есть город (Сев. Канзас?), целый настоящий город, с opera-house, с зданием суда, с отелями, с домами -- который можно целиком получить за 100 долларов {Так у автора.}. Город этот -- совершенно пустой. Это -- результат неудачного расчета. Сотни и тысячи городов в Америке растут как грибы и конечно -- удачный расчет -- правило. Но есть и исключения и как все в Америке является в грандиозных размерах, так и эти "исключения" являются в виде целых пустынных городов, которых миновала почему-либо струя промышленной жизни... Итак, в штате Канзас проводили жел. дорогу и какой-то город, увлеченный блестящими перспективами -- принял на себя выпуск облигаций. Компания оказалась дутая, директора положили деньги в карман и никакой дороги не выстроили. А облигации перешли в третьи руки и владельцы потребовали уплаты с жителей уезда. Уезд -- отказался платить. Дело пошло в суд, а в уезде подошли выборы. Трудно было найти желающих, так как по америк. законам и нравам -- в таком положении вещей принять должность, значило -- принять и перспективу тюрьмы. Долго городок волновался, наконец несколько именитых граждан взяли на себя роль козлов отпущения. Их вызвали в Канзас и... вот уже по два года именитые сидят в тюрьме, отсиживаясь так сказать за свой американский "мир", который все таки не платит. Недавно, эти уездные власти строптивого уезда были выпущены, как некогда известный карфагенянин, {Речь о римлянине Регуле, попавшем в Карфагенский плен.} -- на условии: отправиться в свой город и уговорить сограждан -- уплатить по облигациям. Теперь газеты сообщают, что канзасские Кремуции Корды вернулись в Канзас и опять сели в тюрьму: сограждане, говорят они, настаивают на своем, и они не могут ничего сделать: если-бы они и согласились взять на себя обязательства за свой уезд, то им об'явлено, что их повесят по возвращении домой.

Итак,-- они опять посажены еще на два (кажется) года до истечения их выборных полномочий, когда на их место сядут другие. Судья, впрочем, об'являет, что не выпустит их и по истечении этого срока, но вопрос этот дебатируется теперь на разные лады. Как бы то ни было,-- весь этот шум еще подливает масла в огонь сильной и без того ненависти американцев к дельцам железнодорожного мира.

(Иллюстрация к старой мысли: о силе вещей и смысле вещей. Две столкнувшиеся стороны -- обе невинны. Судья прилагает закон "в силу вещей", но смысл этого столкновения обращает общее искание источника неправды -- на обстоятельство вне обеих тяжущихся сторон. В силу вещей -- деньги должны быть взысканы в пользу владельцев облигаций, и представители должны быть посажены не за то, что они виновны, а потому, что они самоотвержены. Но общественная совесть тревожно обращается к оставшимся в стороне железнодорожникам, истинным виновникам "по смыслу вещей").

Когда я подходил сегодня к обычному месту моих посещений на выставке, то во 1-х, увидел огромный полураздутый воздушный шар. Очевидно предполагается полет. Во 2-х, прямо против Art-building, в здании Pennsylvania происходило торжество: сегодня пенсильванский и бразильский день. Пенсивальцы устроили свою платформу, занятую какими-то военными в треуголках со страусовыми перьями и толпой разного почетного люда. С платформы какой-то господин размахивал руками, как бы припечатывая жестами каждую фразу, и каждый раз, когда период кончался словом Pennsylvania,-- в густой толпе подымался визг, крики, свист -- вообще знаки одобрения. Народ стоял кругом, взбирался на стулья, облепил карнизы, сидел вверху на выступах галлереи и крыши, бесцеремонно свесив ноги вниз. Пенсильванцы -- в этом здании у себя дома и никто им не указ, как им сидеть и где. В толпе множество значков: белая лента с надписью Pennsylvania. Оратор выкрикивал что-то горячо и казалось даже красивые знамена разных пенсильванских counties развевались от восторженых криков местного патриотизма.

-- Pennsylvania people... (пенсильванский народ празднует),-- говорил мне какой-то старый янки, с безусым ртом и рыжей бородкой,-- добродушно улыбаясь. И все улыбались, несмотря на то, что дикция оратора обнаруживала волнение, страсть и порой, кажется, горечь. "Не is bitter" {"Он желчени.}-- можно было-бы сказать и про него, как было написано про негра Douglas'a. Пенсильвания имеет и свои интересы и свои счеты, и хотя над ее местными знаменами гордо и величаво красуется звездное знамя, но это не мешает отдельному штату обращать свою горечь против "правительства этой страны" или тирании остальных штатов. И однако, ни одна нация не способна так об'единиться вокруг своего общего знамени, в случае нужды, и никто здесь не боится пенсильванских и иных сепаратизмов. Юг ворчит и пожалуй всего серьезнее таит свои замыслы. Но это не вызывает излишних тревог и опасений. Бывали трудные времена, и Америка, показала, что она может справиться, когда надо... Зачем же излишние опасения и нервность.

Когда оратор кончил -- хор запел пенсильванский гимн. Публика подхватила и среди гула и грохота ярмарки -- полились стройные величавые звуки. Я с какой-то особенной сердечной болью, с каким-то сиротливым чувством присутствовал при этом празднике -- чужом для меня. У нас нет ничего подобного. У нас нельзя не встать при звуках казенного гимна, но он у нас все таки казенный. Нет этого свободного могучего и гордого национального порыва. Да, где нельзя излить горького чувства в таких свободных речах, там нельзя и чествовать так искренно и нераздельно. Когда можно только хвалить и славословить, -- то и самая хвала и славословие обращаются в натуральную повинность, обязательную подать чувством,-- и это как всякая подать -- отдается неохотно, в лучшем случае, с тупой покорностию...

Процессия уэльских друидов (в белых и желтых балахонах) с оркестром прошла мимо и остановившись отдала привет пенсильванскому народу... Я ходил и изучал свои картины и долго, подходя к наружным дверям -- слышал ликование и крики. "Пенсилвения пипел..." -- говорили тогда и в картинных галлереях. И каждый из них знал, что у них был или будет свой день...