Наполеон, на мой взгляд, был наиболее велик во время своего консульства; он был велик как администратор, как искусный восстановитель финансовой силы Франции; он был велик и своими победами, и своей политикой, направленной на утверждение мира. Однако и тогда уже он позволял себе бесполезные строгости и жестокости. Менее великим представляется он мне за то время, когда он облекся в императорское достоинство, накрылся короной и занялся придворным церемониалом, титулами, старинным этикетом. Все, что походит на тщеславие, умаляет истинное величие. Но восхищение перед Наполеоном автора "Истории консульства" от этого не уменьшается, как видно по тому благожелательному красноречию, с которым он описывает все это. Тем не менее он предвидит, что Наполеон, ступив на покатую плоскость, уже более не сойдет с нее и роковым образом будет стремиться к последней цели безграничного честолюбия и тщеславия.
Я спрашиваю теперь: какая из двух политических систем была добросовестнее, нравственнее, мудрее? Та ли, которая была внушена безумным желанием создать единую всемирную империю, или та, которая была порождена неосмысленным, если так можно назвать его, стремлением к миру и справедливости?
Своими победами Наполеон создал новый порядок вещей, но недолговечность и быстрое разрушение этого порядка ясно доказали, что его первоначальные планы не отличались большей практичностью, чем и те последующие, которые сам Тьер называет "химерическими грезами"; но те, по крайней мере, могли быть оправданы благородными и пылкими стремлениями, тогда как его завоевательные мечты являлись лишь результатом страстей и личных интересов, доведенных до крайней степени. Тьер знал об участии, какое принимал аббат Пиатоли в начавшихся тогда переговорах. Хотя он и признавал за этим лицом некоторые заслуги, но, по-моему, он был к нему не вполне справедлив.
Аббата Пиатоли вызвала в Польшу моя тетка, княгиня Любомирская. Она поручила ему воспитание усыновленного ею Генриха Любомирского. Подружившись с Генрихом Любомирским, я во время моего первого путешествие в Париж, в 1776 и 1777 г., естественно, находился под влиянием аббата Пиатоли. Влияние это могло послужить мне только на пользу. Аббат Пиатоли, как и многие, носящие это звание, вел жизнь светского человека. Это был человек весьма ученый. Он поочередно отдавался различным наукам и обладал даром легкого изложения. Помимо всего этого, у него было пылкое, способное к самопожертвованию сердце. Тьеру остается не вполне понятным, что человек может отдаться охватившей его идее по одному лишь порыву великодушия. Это именно и случилось с аббатом Пиатоли. Лишь только он ознакомился с положением Польши и тем, как она управлялась, он задумал работать для ее освобождения и предавался этому делу до тех пор, пока в нем жила надежда на возможность осуществления этой идеи.
Свободное копирование
