По получении трогательно-шутливой записки в Версале, напомнившей мне наше отрочество, я поехала в Париж с меньшим сыном Владимиром и Ипполитом; старший сын находился тогда в Италии. В квартире нашей нас ждали две дочери Александра с гувернанткой и одним нашим родственником. Около половины вечера на лестнице послышались шаги Саши; я вышла к нему навстречу, и мы обнялись. Он был в возбужденном состоянии, где-то обедал и пил много шампанского; войдя в залу, тотчас спросил сельтерской воды и, выпивая стакан за стаканом, стал с живостию рассказывать о бывшем обеде, кого видел, что слышал, перебрасывался от предмета к предмету, перемешивал рассказы то остротами, то воспоминаниями; он говорил почти один, все слушали молча. Я всматривалась в него отчасти с удивлением, отчасти с грустью, отыскивая знакомые, близкие мне черты. Передо мной был тот же Александр -- да не тот; самая наружность его много изменилась: он очень пополнел, в волосах серебрилась седина, в приемах была самоуверенность, во взгляде, в голосе -- привычка к авторитету; минутами в лице его выступала знакомая мне черта добродушия, а когда обращался ко мне, мелькала его полудетская улыбка" Я чувствовала, что между нами протеснилась пропасть лиц, событий, страстных интересов, понятий, мне чуждых и нежеланных. Речь Александра лилась как водопад; сначала она увлекала меня, потом утомляла до того, что, как бы сквозь водяную пыль, мне стали чудиться то Лондон и Рим, то уютный кабинет с полками книг и звездочка светит в окно, имена Фази, Гарибальди сменяли Ник, Грановский; из-за Circolo Romano и "Tribune de peuples" выступало Васильевское, река с плотиною, и лес шумит, и отрок с робким взором и восторженною речью... "Нет, -- говорила я сама себе, как бы пробуждаясь от сна, -- между былым и настоящим святая связь не порвалась".
К концу вечера Саша стал спокойнее и сдержаннее. Когда мы остались одни, разговор между нами вязался плохо; он, видимо, чем-то затруднялся, наконец, как бы вырвавшись из этого состояния, сказал с упреком в голосе:
-- До меня доходят слухи, что ты не одобряешь некоторые статьи моей газеты.
Кто-то, по приезде его в Париж, поторопился сообщить ему об этом.
-- Что же из этого, -- отвечала я, -- нельзя же, чтобы весь мир во всем соглашался с тобою и что ты ни скажешь-- все находили бы прекрасным.
-- Зачем весь мир, -- возразил он, -- но с тобою мы когда-то понимали друг друга во всем.
-- Детьми, юными, мало ли что!
-- А теперь? Идем различными путями?
-- Должно быть, ты далеко ушел вперед.
-- А ты? ты остановилась? Нет, это не так.
Затем речь его излилась в упреках. Я молча слушала, чувствовала себя обиженной и, когда он кончил, сказала, стараясь казаться спокойной:
-- Ты ничего не теряешь.
Подумавши немного, он стал говорить о любви своей к родине, о грусти по ней, об общечеловеческих интересах и закончил словами:
-- Ну, да года через три или четыре вы увидите нас в России.
Я посмотрела на него с удивлением и спросила:
-- Каким же это образом?
Тогда он туманно, или это мне так показалось, оттого что я была слишком взволнована, стал объяснять, как это возможно; я долго слушала, не возражая, и, когда он умолкнул, сказала печально:
-- Мне кажется, Саша, ты ошибаешься.
Свободное копирование
