Куда приведут меня мои мысли — не ведаю. Надеюсь, что там, где я буду мыслить неверно, сам Чехов поправит меня — ему я сполна доверяю. Закон сцены таков, что даже самые интересные задумки свои приходится иной раз оставлять, если сцена диктует другое решение.
Трудно ли мне работать? Трудно. Потому, что именно теперь я понял еще одну очень простую истину: старость кроме болезней старости имеет еще и иные боли — боли «знающих» и «видящих». И эти боли, если к ним относятся, как к «болям старика», самое горькое познание жизни. Я вообще за доброту И тем более за доброту к старости. За уважение. За терпение к ней. За умение считаться с ее мнениями. Старость — это опыт Огромный, выстраданный. Художник, отдавший себя театру, именно в эту пору спешит поделиться своими накоплениями и главным образом своими беспокойствами — потому и «шумит», и «требует», и «бунтует», стало быть, видит ошибки, хочет предостеречь от печальных последствий самоуспокоенности, благодушного почивания на лаврах, довольства премиями и похвалами, не всегда заслуженными. Разве не прекрасно, что А. А. Яблочкина и Е. Д. Турчанинова — образец «дочерей Малого театра» — до последних дней своих волновались темой будущего своего театра, били тревогу, ездили на прием к министру культуры, даже, помню, плакали на одном из заседаний от беспокойства…
А что тебе нужно, Ильинский? Ты достиг «степеней известных», получил от жизни очень много — вероятно, больше, чем заслужил, — сиди себе спокойно, доживай свой век, почитай начальство, заискивай перед молодежью — боже сохрани ругать ее: она тебя за ничто считать будет.
И действительно, так. И действительно, я должен быть счастлив и не хотел бы быть брюзгой, но что делать: не могу не {527} беспокоиться о будущем дорогого мне театра, не могу соглашаться, когда он предпочитает пути наименьшего сопротивления вместо того, чтобы жить художнически беспокойно, печалиться горестями актеров, которые годами оказываются в простое, отключенные от творческой работы, ратовать за то, чтобы в театре торжествовала принципиальность, была справедливая критика, чтобы художник — кем бы он ни был — не мог пострадать за свои смелые выступления и несогласия. Причины для беспокойств есть. Возникают постоянно. Не могут не возникать. Сегодня, скажу об этом прямо, в театре нет того уважения к старшим и их вмешательство в судьбу коллектива вызывает раздражение, неудовольствие и у молодежи и у руководства. Позвольте… Но если в театре плохо — нужно принимать меры? Какие? И стоит ли верить, что все так плохо? Неудачный спектакль? Без ошибок не бывает — следующий будет лучше! Плохие пьесы в репертуаре? В будущем сезоне будут лучше. И надо ли умалять авторитет и славу Малого театра замечаниями? При этом, по-видимому, забывают, что инертность, снисходительность к художественным огрехам театра способствуют углублению его недостатков. Хотя, казалось бы, есть ли более важная задача, чем борьба за здоровые творческие основы и порядок в театре союзного значения.
Меня не может, например, не волновать вопрос об отсутствии в Малом театре главного режиссера — человека ответственного за художественное состояние репертуара и воспитание труппы. Президиумы, художественные советы и режиссерские коллегии — не воспитывающие ячейки. А в театре, где труд коллективен, так легко разрушить цельность спектакля вводом случайного исполнителя, противопоставить одного другому, обойти кого-то вниманием — все это наносит художнику глубокие раны, влияет на его нервную систему, а она у него изношена за многие годы творческой отдачи. Жизнь актера вовсе не так легка, как это кажется порой иным, непосвященным лицам, спросите любого из тех, кто честно отдает себя искусству, — легок ли его труд? День за днем, год за годом, десятилетие за десятилетием отдает он сцене свое сердце, свой голос, свои нервы — и чем дальше, тем больше износ и отдача! Надо оберегать его от лишних стрессов — они могут стоить ему жизни. Мы знаем немало случаев, когда преждевременная смерть уносила человека, и горькое: «Довели» слетало с уст его товарищей.
Так попытаемся же все вместе приблизить театр к тому, чтобы слова «требовательность» и «справедливость» стали позывными его искусства! Честное отношение к людям, справедливая оценка их труда умножают творческие силы, которые часто бывают бессмысленно растрачены там, где во главу угла ставятся личные взаимоотношения, где не возбраняется чинить человеку препятствия и незаслуженные обиды.
{528} Мне скажут — я хочу театра идеального! Возможно, да! И знаю, что этого нелегко добиться! Но есть ли более почетная, трудная и важная задача?!
Свободное копирование
