6/V
«МАСКАРАД»
До сих пор висят безликие фотографии, нет буклетов, на которые потрачено столько сил, времени и денег. Нет афиши. Как они делают сборы — непонятно. А вчера зал был опять «почти полон», по заверению Сосина…
Почему я волнуюсь за Лермонтова? Не от него ли пошли Гоголь, Достоевский, а их здесь любят?.. Нет, должны нас понять французы. «Записки сумасшедшего» играют же который сезон и с успехом.
За эти дни много набрал нового. Попробую.
Звонил Ю.А.
Предлагает не торопить проход перед третьей картиной на авансцене. А я вообще забыл, где это и после чего?
Второе: запружинить свое состояние до предела и остерегаться обнаженного звука и интонаций. Тихо, весомо.
Власть над всеми, исключая Нину. Сила. Сдержанность. Слабость в безумии, чтобы однажды и во всю душу применить голос, когда обращается к богу.
«Целую тебя. Я очень нервничаю. О Достоевском есть другая рецензия, где хвалят Марецкую. Очень нервничаю. Целую!» […]
«Запружинить» — это верно, и это я делаю.
Голос однажды и к богу — невозможно.
Насчет «тихо» — попробую, благо акустика, видимо, здесь хорошая.
Начал я тихо, свободно и более или менее независимо. Акустика прекрасная, говорить легко, но… увы, впечатление это оказалось ошибочным, так как после второго акта Сосин и Ушаков сказали, что слышно нас — и главным образом меня — было плохо.
Будь вы неладны! Поведали об этом после половины спектакля!
Но слушали идеально. Мертвая тишина, которая настораживала и пугала. Чему ее приписать? Увлеченности или скуке? Аплодисментов мало. Вначале раздался шумок, и мне показалось, что меня не принимают, подумалось, что не одобряют моего внешнего поведения в роли. Но шумок быстро стих. Я обмер.
Дальше действие разворачивалось, как всегда. Я не могу сказать, что спектакль мы играли в удовольствие. Были все напряжены, «значительны» и несусветно паузили. Прочел два лишних, против вымарок, монолога, так как реплики не брали баронесса и Нина.
Дико мешали команды на колосники по радио с пульта. Они явно были слышны в зале и отвлекали нас и зрителя (плод несрепетированной монтировки). Свет весь перепутан. Перестановки затянуты, даже приходилось дважды стоять на сцене и ждать, когда дадут занавес и можно будет начать играть. Музыкальные куски включались с опозданием, а проход, о котором говорил Ю.А., я играл столько, что самому тошно стало, но музыки, — для чего и сочинен проход, — я так и не дождался…
Мебель ставили приблизительно, и от этого мизансцены удлинились дополнительно. Судорога, а не искусство.
Занавес был дан раз шесть-семь, но аплодисменты не были бурными.
Полная противоположность личным наблюдениям — зрители, которые собрались, по местной традиции, на сцене и делились своими впечатлениями. Это артисты местных театров, художники, корреспонденты, работники посольства. Я слышал только похвалы. Русские эмигранты очень взволнованы, очень высоко ставят мое исполнение — поздравляют «с победой», «с трудной победой»: «этот спектакль — не в французской манере» и пр.
Французы же говорят: «Вот настоящая русская школа. У нас показывают, вы переживаете». Отмечают «прекрасно поставленный красивый голос», «голос-красавец», «огромный, горячий темперамент» и пр.
Жюльен и Сориа светятся радостью и уверяют, что «все в порядке».
Пьер Виала[1]: «Я приехал из Марселя, я там на гастролях, чтобы приветствовать своих друзей и насладиться вашим искусством. У нас так не играют. Мы приучены к реалистическому искусству. Наши озадачены романтичностью. Мы капризны» и как отнесется наша пресса, не могу сказать. Впечатление такое, что спектакль, как новое кушанье, которое надо распробовать, потребовав вторую порцию».
Потребуют или нет?
Если бы я им мог сыграть, скажем, Забродина, они поняли бы, что романтический ключ этот — лишь к роли в романтической трагедии.
Да, эмигранты. «Это такое родное! Мы так скучаем без того, что вы нам привезли. Почему так мало приезжают к нам? Русская душа — особенная душа, и в искусстве ее никто не заменит. Поклонитесь родной земле!»
— Ужель не отвыкли?
— Это невозможно, и чем дальше, тем сильнее тянет на Родину!
[…] А я… или у меня точнее барометр, или я — Фома неверующий. Я не почувствовал, что я захватил их. Между залом и мною все время висела пелена, хотя внимание и интерес были налицо, но взволнованности, которой я избалован и которую только и признаю в нашем искусстве, я не почувствовал.
Свободное копирование
