13/XI
Вечером слушал с восьмой картины запись «Маскарада» на радио (1953 год).
Еще так резко, противно мне не было — все во мне протестует… Радиозапись — и клад и бич для актера…
Живу в себе, а не в партнере, нет общения. Как далеко ушел я от того, что записал, да и тогда, наверно, играл лучше. Медленно, тяжело, не разговорно, декламация. Последние спектакли были страстнее и стремительнее. Я все время негодовал на Нину и Неизвестного, а тут сам «повис». Думаю, что последние спектакли были и мудрее.
Что я сейчас внесу в роль?
Прекрасно говорит Ю.А. Очень точно разработан рисунок у Оленина. Смышляева — как все Нины.
Я часто, часто внешен, а это всего хуже, когда во внешнем рисунке, иногда увлечен голосом — тоже не укрепляет содержание.
Оленин, Розен-Санин[1], Хандомиров[2]… Странное окружение… Они живы, где-то здесь, рядом со мной, но законами природы отгорожены от меня навсегда, и не скажут ни слова, кроме тех, что записали…
Нет, оказывается, не слышу я себя. Хотя мне и тогда запись не понравилась, но не настолько, как сейчас.
Везде лучше, где слово не перегружается содержанием (оказывается, и без этого оно доходит), не тяжелится, когда фраза легче, разговорнее. Где снята «значительность», всегда получается и значительно и со смыслом, в противном же случае — нестерпимо мучительно. Еще одно: радисты не дают вести роль в звуке, которым я играю, а без звука — я без нутра. Привычки.
Я доказнил себя до конца, дослушал, чтобы не повторить ничего из того, что не принял сейчас.
Еще одно… В заботе сэкономить силы я не доводил интонации ни доверху, ни донизу, и они вялы.
Надо репетировать, репетировать, по мысли, по общению… Нельзя позволять себе «мастерство». Стыдно. Самоуверенность. Успокоился! Да…
Не сумел записать!
Бездарь, бездарь!..
Свободное копирование
